История философии - Энтони Грейлинг

Первая заключается в том, что сегодня стало больше людей, больше университетов, больше возможностей для путешествий и общения, больше способов фиксировать информацию, больше публикаций любого рода — словом, стало больше всего того, что способствует росту числа людей, изучающих философию, пишущих, мыслящих и преподающих, чем когда-либо в истории. Подобно самой физической вселенной, вселенные дискурса непрерывно расширяются. Один день современной жизни равен десятилетию, а порой и целому веку в прошлом.

Вторая причина заключается в том, что время еще не отсеяло теснящиеся толпы пишущих и говорящих, предлагающих свои взгляды и требующих нашего внимания. Если бы историк недавней философской — или, шире, интеллектуальной — мысли мог перенестись на пару веков вперед, чтобы увидеть плоды трудов времени, выбор дался бы ему легко: перед ним предстали бы свои Аристотели и Канты, высящиеся подобно горным пикам над суетливой толчеей предгорий. Это побуждает оглядеться по сторонам и спросить: кто они — в этом только что ушедшем веке и сегодня, — кто станет теми великими, кого увидят из будущего? Слышали ли мы вообще уже их имена? В глубине памяти звучат эхом строки из «Озимандии» Шелли:

Я встретил путника; он шёл из стран далёких

И рассказал: в пустыне, на песке,

Две каменных ноги стоят без туловища. Рядом,

В песок полузарыт, валяется разбитый лик.

Его нахмуренный прищур, и складка губ, и холод властных слов

Вещают нам, что скульптор понял хорошо

Те страсти, что ещё живут, запечатленные в столетнем камне,

Пережив руку, что над ними посмеялась, и сердце, что питало их.

А на подножии слова ещё видны:

«Я — Озимандия, великий царь царей!

Взгляните на мои деянья и дрожите!»

И больше ничего. Вокруг руин былых,

Пески пустынные во все концы раскинулись одни.

The lone and level sands stretch far away.’

ЧАСТЬ V Индийская, китайская, арабо-персидская и африканская философия.

Как упоминалось в общем введении, хотя эта книга главным образом посвящена истории западной философии, представляется и уместным, и желательным уделить внимание великим философским традициям Индии, Китая и исламского мира, а также зарождающейся дискуссии об «африканской философии». В этих областях я скорее наблюдатель, нежели эксперт; глубокие познания хотя бы в некоторых их аспектах — это тот минимум, которым необходимо обладать, чтобы писать о них, однако я, со всей скромностью, могу претендовать на них лишь в отношении западной философии. Тем не менее живой интерес к этим традициям — не в последнюю очередь продиктованный увлеченностью их сопоставлением с западной философией и поиском различий между ними — необходим для серьезного исследователя идей, даже если доступ к трудам иных традиций всегда приходится получать через переводы.

Полное изложение философских традиций Индии, Китая и исламского мира потребовало бы проследить их развитие во времени. В предлагаемых здесь обзорах внимание сосредоточено на исходных идеях и последующих ключевых доктринах. Я настоятельно рекомендую читать раздел об индийской философии только после того, как будут прочитаны части I–IV; а раздел об арабо-персидской философии — лишь после прочтения как минимум части I.

Ради беспристрастности я должен сказать следующее. Похоже, существует определенный рецепт для того, чтобы стать великой, определяющей облик цивилизации фигурой вроде Будды, Конфуция, Сократа, Иисуса или Мухаммеда. Он таков: Ничего не писать. Иметь преданных учеников. Быть везучим. Заметьте, что этот рецепт не включает пункты: Быть оригинальным. Быть глубоким. Ни одна из этих фигур не обладала ни тем, ни другим качеством, хотя по части везения у каждого из них нашлись последователи, сочетавшие в себе оба свойства; именно они создали из сохранившихся в памяти обрывков изречений своих учителей и из легенд, приукрасивших их образ, целые системы мысли и практики, которые сами эти учителя, возможно, не узнали бы или даже не одобрили.

Если эти слова кажутся пренебрежительными, своего рода оскорблением величества по отношению к величайших и наиболее почитаемых имен, примите во внимание следующее. Каждый из этих деятелей в свое время был лишь одним из многих, кто занимался ровно тем же самым: учил или проповедовал, собирал вокруг себя последователей, в разной степени заимствовал у других или спорил с ними и с прежними учениями. В одних случаях проходили десятилетия, в других — века, прежде чем приписываемые им учения были зафиксированы на письме. В каждом случае последователи их последователей вскоре начинали спорить и отделяться друг от друга, а эти расколы и распри порождали различные версии дошедшего до нас наследия.

Возьмем для примера Сиддхартху Гаутаму — того, кто стал известен как Будда. Легенда гласит, что он был сыном царя, чья жизнь протекала в такой изоляции и роскоши, что, когда за стенами дворца он впервые столкнулся с больным, стариком и покойником, он испытал глубокое потрясение. Из-за этого он отказался от своего положения и семьи и отправился странствовать в качестве нищенствующего монаха в поисках избавления от жизненных страданий. Он предавался глубокой медитации у ног йогов, истязал плоть по примеру аскетов, пытаясь такими средствами освободиться от бесконечных циклов боли, из которых состоит существование. Ни то, ни другое не помогло. Но однажды, погрузившись в размышления под деревом Бодхи, он обрел просветление: он стал Буддой, «просветленным», и освободился, после чего провел остаток жизни, обучая учеников.

Этот овеянный легендами и упрощенный рассказ представляет Гаутаму фигурой уникальной, словно он явился из ниоткуда с великим, преображающим мир откровением. Но как же быть с йогами и аскетами, у которых он поначалу учился? На самом деле он сформировался в исторический период, когда Индия буквально бурлила десятками тысяч искателей и нищенствующих странников, йогов и аскетов, учителей и проповедников, которые собирались огромными толпами в публичных дискуссионных залах и городских парках в бассейне Ганга, где они спорили друг с другом, проповедовали народу и обучали своих последователей. Общепринятым было убеждение, что дела милосердия способствуют более счастливому перерождению в следующей жизни, а потому эти полчища странствующих монахов могли рассчитывать на кров и пищу от общин, через которые лежал их путь. Ничто так не способствовало процветанию философии и религии в Индии того времени, как неразрывная связь идей реинкарнации и кармы.

Учение Будды начали записывать лишь спустя три-четыре столетия после его смерти. Два старейших источника того, чему, как считается, он учил, — это Сутта-питака («Корзина бесед») и Виная-питака («Корзина дисциплинарного устава»). Они были составлены на основе устной традиции, причем приблизительный канон учения сложился примерно через сто лет после смерти Будды. Устный характер этой первой фиксации требовал использования