История философии - Энтони Грейлинг

присущем поэту ощущении «двойственной природы слова» и «двух аспектов языка, которые он разделяет столь абсолютно. Чтобы охарактеризовать каждый из них, он выбирает один и тот же термин — „молчание“. Грубое слово есть чистое молчание: „Тому, кто хочет лишь обмениваться человеческой речью, пожалуй, было бы достаточно безмолвно взять или вложить в чужую руку монету“. Безмолвный — а потому бессмысленный — грубый язык представляет собой отсутствие слов, чистый обмен, в котором ничто не обменивается, где нет ничего реального, кроме самого процесса обмена, который есть ничто».

Поэтому вопреки — вновь вопреки — отказу признавать какую-либо теорию, способную замереть на месте достаточно долго для оценки по канонам того самого философского подхода, который Деррида столь настойчиво деконструирует, трудно понять, как избежать упрёка: если он прав, то сорок книг об этом — это на тридцать девять (а возможно, и на все сорок) книг больше, чем нужно.

КОНТИНЕНТАЛЬНАЯ МЫСЛЬ:

САЛОН ОТВЕРЖЕННЫХ

Подобно многочисленным рукавам Ганга, течения континентальной философии во второй половине XX века разветвились столь многообразно, что их описание рискует превратиться во всеобщую историю идей. Поскольку данная книга преследует иную цель и посвящена конкретно истории философии, остро встаёт вопрос о том, кого и что следует в неё включить, а кого и что — исключить. Почти в каждой краткой биографической справке о любом заметном авторе нехудожественной литературы, писавшем в XX веке на немецком или французском языках, он или она характеризуется как «философ» наряду с другими своими ипостасями — культуролога, литературного критика, социального теоретика, психиатра, романиста и так далее. Это делает термин слишком широким, чтобы быть полезным, если только (а почему бы и нет?) не пересмотреть само это понятие, расширив его объём.

К счастью для автора этой книги, ответ на вопрос о том, кого включать (и, следовательно, исключать), не является делом абсолютного произвола. Во Введении выше я отмечал, что «история философии» определяется тем, что современные философы выбирают из всеобщей истории идей в качестве предыстории и предтеч волнующих их проблем. Выбираемые ими дискуссии служат прецедентным правом для этих проблем, а изучаемые ими мыслители — это те, кого они имеют веские основания избирать своими проводниками. Соответственно, сама философская традиция во многом подсказывает, кого и что она признаёт значимым для изысканий, определяемых нами как метафизика, эпистемология, этика и сопутствующие им дисциплины. Но, разумеется, это суждение выносится в определённый исторический момент; а потому некоторые мыслители и писатели могут оказаться переоценёнными, а другие — незаслуженно забытыми, хотя последующие поколения оценят их совсем иначе.

Представленный выше обзор континентальной философии был сосредоточен на ряде значительных фигур, чьё включение очевидно, и некоторых других, чьё присутствие здесь менее бесспорно. Например, не для всех очевидно, что Деррида является философом в строгом смысле слова, в то время как другие скажут, что если уж он заслуживает отдельного рассмотрения, то тем более его заслуживают Хабермас и Фуко — если не большинство из тех, кто упомянут ниже. Писатели и мыслители, упомянутые в следующих абзацах, не удостоились подобного разбора, образовав своего рода «салон отверженных», что требует объяснения. Тем самым они всё же получают место на этих страницах — и некоторые из них, без сомнения, порадовались бы наглядному подтверждению своего отрицания бинарных оппозиций через то, что они оказались включены посредством исключения. В будущем кто-то из них может показаться гораздо более важным, чем те, о ком подробно говорилось выше. И действительно, вполне может оказаться, что те, кто вообще здесь не упомянут, со временем будут признаны по-настоящему великими философами XX века. В любом случае мой выбор того, кого включить, а кого исключить, несомненно, вызовет споры. В качестве общего критерия я руководствовался двумя соображениями. Первое заключается в том, что если концепция опирается на религиозные выводы и/или призвана к ним привести, то наиболее подходящее место для её обсуждения — это религиозные исследования; этим объясняется то, что я пишу ниже о Левинасе и Ясперсе. Второе соображение состоит в том, что если те, кто в основном обращается к определённому кругу взглядов, явно принадлежат к той области дискуссии, в которую эти взгляды вносят наиболее очевидный вклад — будь то культурология, социология или история идей, — то и обсуждать их уместнее всего в рамках этих дисциплин; этим объясняется то, что я пишу ниже о Фуко и Хабермасе. Разумеется, во всех этих случаях у названных авторов присутствуют философские истоки, философская глубина и значимость — как и в любом глубоком осмыслении вопросов интеллектуальной важности, — но когда необходимо провести границу, эти соображения убедительно показывают, где именно она должна проходить.

Авторы, которых я далее упомяну, делятся на следующие две группы. Первая группа состоит из тех, кто был прежде всего философом, вторая — из тех, кто был главным образом политическим, социальным и культурным теоретиком.

В первую группу, расположенную по датам рождения, входят Анри Бергсон (1859–1941), Карл Ясперс (1883–1969), Гастон Башляр (1884–1962), Жан Валь (1888–1974), Александр Кожев (1902–1968) и Эммануэль Левинас (1906–1995). Приводимые ниже краткие характеристики не воздают в полной мере должного ни одному из них, но, хочется надеяться, и не слишком к ним несправедливы.

Бергсон обладал превосходным литературным стилем, а его аргументы в пользу свободы воли, основанные на интуитивном переживании времени и длительности, принесли ему огромную известность в его эпоху — не в последнюю очередь потому, что многим казалось, будто он успешно противостоит детерминистским следствиям науки. Он получил Нобелевскую премию по литературе и множество других наград. Его репутации повредила попытка поправить Эйнштейна в вопросе о времени во время их очной дискуссии в апреле 1922 года. (Несколько месяцев спустя Эйнштейну была присуждена Нобелевская премия по физике, но не за его общую теорию относительности — которую, по заявлению Шведской академии, поставил под сомнение Бергсон (авторитет Бергсона был столь велик, что Академия посчиталась с его мнением), — а за его работу о фотоэлектрическом эффекте.) На склоне лет Бергсон, хотя и желал принять католичество, остался иудеем в знак протеста против нацизма. Отсутствие у него глубокого философского влияния, несомненно, связано с тем, что интуицию и иррационализм он ценил выше науки. Подобно Николя Мальбраншу за два века до него, колоссальная слава, которой он пользовался при жизни, похоже, до дна исчерпала запас его репутации, так что на посмертную долю ничего не осталось. Такое случается.

Ясперс начинал как практикующий врач и психиатр, внеся ценный вклад в последнюю область, в частности в разработку биографического подхода к терапии. Он сформулировал детально проработанную версию экзистенциальной философии