«Обо мне не беспокойся…». Из переписки - Василий Семёнович Гроссман

Целую тебя крепко.

Твой Вася.

21 ноября

Цахкадзор

Ты пишешь – хочу хоть глазком заглянуть, как живешь. Вот я и описал, но, наверное, увидев, ты бы сказала: а я по-другому представила – и комнату, и что из окна видно. Невозможно, трудно, чтоб совпала жизнь и представление о ней. Ну а вдруг совпало!

39

25 ноября [1961, Цахкадзор]

Дорогая Катюша, получил твое письмо, написанное карандашом в поезде, с припиской, сделанной в Москве.

Как ты в Москве? Отдохнула ли немного после Ленинграда или, наоборот, еще больше устала? Как Наташино здоровье, поправилась ли?

Я работаю с утра до ночи, даже не помню, когда мне приходилось так много работать, – часов по 10 в день. И перевожу, и правлю, и подготавливаю материал для машинисток – их три. Огромная рукопись, – я в ней тону.

Очень устаю, уж читать ничего не могу, лежат на ночном столике книжки нечитаные. А уж меньше работать не получается – как зубчатые колесики, – и автор, и сопереводчица («подстрочница»), и машинистка, и директор издательства[1037] – все обращены ко мне с одним только – давай, давай, давай. Ну вот я и даю, что шкура трещит.

Погода резко изменилась. Двое суток лил дождь, все было в тумане, а потом вдруг ударили морозы, пошел снег. Ночью бывает около 20°, днем 12–15° мороза. Гулять нельзя, т. к. очень сильный ветер с гор, при морозе это злая штука – и я в своем пальтеце мерзну, не экипирован я на эти морозы.

Зато в комнате тепло, уютно. А рано утром, когда светать начинает, – горы, покрытые снегом, становятся совершенно розовыми. В Ереване гораздо теплей, снега нет, но тоже погода испортилась, дожди и дышать трудно. Ереван стоит в котловане, и дым фабричных и домовых труб смешивается с туманом и висит темной пеленой.

Первые дни в Цахкадзоре чувствовал себя хорошо, а сейчас снова хвастать нечем.

Получил письмо от Кати, – в нем все, что полагается быть в письме дочери, – и тревога о моем здоровье, и вопросы о том, как устроен, и вопросы о красоте Армении. Но какой холод за всеми этими вопросами и безразличие. И все же мне легче, что написала она. Огорчило меня то, что болеет она, жалуется на недомогания всякие.

Катюшенька, доходят ли мои письма – это пятое – два в Л〈енингра〉д и три в М〈оск〉ву?

От тебя все аккуратно доходит, кроме одной телеграммы, письма все доходят – слава богу.

Я что-то тревожусь все, видел какой-то мучительный сон, касающийся моей работы. Хочется видеть тебя, поговорить обо всем, как говорим мы с тобой, хорошая ты моя.

Звонила ли ты Кларе, она не ответила на мое письмо, здорова ли она?

Все жалею, что пропало мое первое письмо к тебе. Знаешь, теперь вспоминаю поездки, встречи, впечатления первых дней, и мне кажется, что я то ли видел это в кино, то ли прочел об этом, а сейчас проза жизни, служба.

В доме по-прежнему, кроме нас четверых, никого нет. Иногда Кочары и Таронян уезжают в город ночевать, и я остаюсь один на весь большой двухэтажный дом. Теперь полнолуние – горы ночью красивы, освещенные снегом.

Катенька, береги себя, отдыхай, спи побольше, не простуживайся, ешь масло, не худей, читай книги.

Не знаю, как у Сёмы, когда Нина ляжет на операцию – они, вероятно, уже имеют решение врачей.

О Кочаре я тебе писал. Жена его – славная женщина, похожа, видимо, на знакомых тебе грузинских жен, она очень больна – тяжелая астма. Переводчица Таронян – маленькая, очень толстая – у нее лишних 40 кило, – но подвижная. Она по утрам делает гимнастику в своей комнате – прыгает, – и от этого дрожит весь дом и дребезжат стекла.

Кормят меня армянской едой, и при всей моей любви к острому я несколько изнемог – уж очень все горит огнем от перца – даже пот прошибает. Зато форели я поел много, – но говорят армяне, что она весной вкусней.

Перечитываю твои письма, делается мне лучше, теплей на душе.

Тут меня фотографировали – конечно, на фоне гор и древних развалин – выгляжу я величественно, – особенно новое пальто. Но по нынешней погоде тут нужна шуба.

Жду твоих писем, моя милая и хорошая, береги себя, целую тебя крепко.

Твой Вася.

25 ноября

Делаю приписочку на Ереванском почтамте, – получил твое письмо и телеграмму. Как здоровье? Пиши чаще, подробней о себе. Спроси Клару – получила ли она мое письмо?

Сегодня теплей, но в горах снег не тает. Пиши! Катюшенька, целую тебя… Вася.

Дался нам этот демон котенок собачий.

40

29 ноября 1961, [Цахкадзор]

Дорогая Катюша, жду письма от тебя. В своем последнем письме ты писала о своей болезни, и никаких подробностей не знаю, как ты и что, – только телеграмма твоя косвенно подтвердила, что лучше тебе. Но я все же беспокоюсь, не осложнилась ли как-нибудь твоя болезнь после того, как ты послала телеграмму.

Вообще письма так медленно обращаются, – напишешь «нездоров», ты встревожишься и напишешь, а я уж забыл о своем нездоровье. Хорошо бы, чтобы и с тобой так.

Вот писал тебе в последнем письме, что тут морозы и ветры, а, вероятно, письмо не успело дойти – мороз прошел, а стал морозец – 2–5° днем, небо голубое, ветра нет, и очень хорошо гулять.

Я тружусь по-прежнему – стали поступать с машинки перепечатанные страницы, – мне кажется, что поработал я недаром, получается вполне литературный текст. Но меня огорчает и раздражает, что мой купец-работодатель даже спасибо не говорит, строит кислое лицо и явно недоволен. Ему не нравится, видимо, что я убрал всю выспренную безвкусицу, декламацию, сантиментальность и ошеломляющие красивости[1038].

Разговоры еще впереди, но разговорики уже были. А я-то думал, что буду кончать работу под восторженные крики. Какое там! А работаю, по-прежнему, как вол, буйвол и ишак. Думаю, что закончу к концу месяца (декабря) и тотчас поеду к морю – хочется скорей, скорей уйти от этой с каждым днем все более тягостной для меня работы, – тягостной и умственно, и физически, и морально. Уйти и не возвращаться, если судьба позволит. Теперь еще трудно точно предвидеть, когда я закончу работу, но думаю, что после 20-го. Напишу об этом еще, а подробней, когда уж станет ясно, точней – ближе к концу.

Как бы еще машинистки не подвели – их 3, но, знаешь,