«Обо мне не беспокойся…». Из переписки - Василий Семёнович Гроссман

Да и я с каждым днем чувствую все большую усталость.

Вчера сделал отдых – работал с раннего утра до 11 ч. (утра), и затем поехали в Дилижан – слыхала ли ты о таком городе? Ах, Катюшенька, как я жалел, что тебя не было со мной, сколько раз говорил тебе: «Посмотри, посмотри, посмотри!» Было на что глядеть – мир был так прекрасен, такие белые, розовые горы, такое фиолетовое озеро Севан (мы мимо него проезжали), такие горные леса сосновые, такой милый, странный, совершенно из иного, не нашего мира – город Дилижан. К нему нет железной дороги – он какой-то совсем необычайный, весь на крутой горе, деревянные дома в балкончиках и сосны, сосны кругом. А какие там деревни, какие картины сельской жизни! И закончили все это на берегу горной реки, где наш шофер зажарил шашлык из розовой севанской форели. А вернувшись, я снова сел работать до ночи, а ночью себя плохо чувствовал – сердце гуляло, – тут, я думаю, сыграло роль, что ехать пришлось через перевал 2300 метров туда и обратно, да и здесь все же 1850. Пить я здесь не могу – чувствую себя плохо даже от 2 рюмок коньяку.

Сегодня же снова вкалываю с утра до ночи, и не хочу я розовых гор и розовой форели, а хочу свое разбитое корыто. Не буду я ходить в ремесла, лучше буду чернушку кушать. Хочешь чернушки?

Катюшка, милая моя, ты меня насмешила и напугала пожеланием мне: быть овечкой. Худо барашкам в Армении – столько их тут режут! Столько я видел содранных кровавых овечьих шкур, отрубленных голов, распотрошенных барашков, что не дай бог стать овцой. Уж пожелай мне быть ишаком – его не едят, а только бьют, притом он упрям и может тянуть тяжело в гору – все это нужно русскому писателю. Кроме того, ослы очень милы – писаные красавцы. Верно, они очень славные.

Катюшенька, несколько дней нет писем от тебя, и я не знаю о тебе, о твоей жизни, здоровье. Звонила ли ты Кларе? Так она мне и не ответила на письмо: пропало ли письмо, здорова ли она?

Моя славная и хорошая, пиши мне, крепко целую тебя.

Твой Вася.

Как здоровье Наташи, что у Екатерины Ивановны? Что делает тигроподобный кот?

29 ноября 1961 г.

Тут, между прочим, какое-то сорочье царство – никогда я не видел такого количества сорок – скачут перед носом, кричат, качаются на ветках. Птица нахальная, неверная, но с характером особым.

Говорила ли ты еще с Сёмой? Последнее письмо его какое-то очень тоскливое, тяжелое, – видимо, очень волнуется перед определением срока Нининой операции. Жалуется на сердце.

Не болей, Катюша. Целую тебя еще раз.

В.

41

3 декабря [1961, Цахкадзор]

Дорогая Катюша, ты пишешь в последнем своем письме, что получила только два моих письма, а я пишу уже седьмое письмо, – значит, так медленно идут письма из Цахкадзора, потому что не представляю, чтобы столько писем моих пропало. Ясно уже, что первое письмо пропало, а остальные дойдут, доплетутся. А может быть, они уж дошли, но я еще не получил твоего письма, извещающего об этом.

Катюша, очень было мне дорого твое последнее письмо, с маленькой живой звездочкой, приклеенной к странице. Как чувствуешь себя сейчас, прошел ли окончательно твой грипп, как глаз, не осталось ли каких-нибудь осложнений? Очень прошу тебя, береги себя, родная моя.

Я продолжаю работу, работаю так же напряженно. Уже виден берег, и это очень хорошо. Теперь уже очевидно, что где-то между 20-м и 25-м я работу закончу, и, если не возникнет каких-нибудь неожиданных внезапностей, поеду к морю. Я очень устал. Знаешь, у меня вдруг к вечеру какие-то синие пятна на лбу выступают, думаю, от усталости.

Когда ты поедешь к сестре? Мне кажется, что самое простое, чтобы ты с ее помощью или без ее помощи сняла комнату и написала бы мне, вернее, телеграфировала. А может быть, в Сухуми – как ты смотришь? В общем, время еще есть, подумай, напиши, как кажется тебе удобней? Как проще, лучше?

Получил наконец письмо от Клары, большое, трогательное, полное тепла. Я ей написал второе письмо за день до того, как получил письмо от нее. Она пишет, что ты звонила ей.

Последние дни уж никуда не ездил, работаю. Мне неприятно – я уже писал тебе об этом, – что мой работодатель даже спасибо мне не говорит, а можно бы рабочему, да не такому уж молодому и работающему по две упряжки в день хоть разок сказать спасибо. Ну ладно, это ведь случай в жизни, занял он 4 месяца. Индо еще побреду[1039].

Но кормят рабочего хорошо. Вот директор опять съездил сегодня на Севан – привез форели. И много видел я. Вот только со здоровьем тут подгулял малость.

На высокой горе здесь чувствую себя лучше гораздо. Воздух очень хорош – дышать им наслажденье. Стало теплее, термометр почти на 0°. А днем на солнце бывает 9–12° тепла.

Зашел в деревенский дом. Старуха-крестьянка пекла лаваш – очаг в виде огромного полого кувшина, в земле, под полом. Дым выходит в комнату. Когда внутренность тундура – печки этой – раскаляется, тонкие листы теста с помощью выпуклого приспособления – вроде щита – пришлепываются к раскаленному камню. Через минуты две старуха отлепляет от камня горячий испеченный лаваш.

Оказывается, некоторые крестьяне пекут лаваш на целый год, а перед едой опрыскивают его немного водой. Удивительно красивыми плавными движениями кусок теста превращает женщина в тончайший лист. Она не раскатывает тесто, как у нас делают это на доске с помощью качалки, а подбрасывает его вверх и ловит руками, и, падая на ее руки, тесто делается все тоньше и тоньше. Движения рук удивительно красивы, как музыка.

А старуха была веселая, смеялась, ей было приятно, что смотрят, как она печет лаваш. Маленькая девочка принесла в блюдечке острого деревенского сыра, и я, плача от дыма, ел горячий лаваш, заворачивая в него кусочки сыра. И старуха смеялась, и девочка смеялась, и сын старухи носатый, с небритой черной щетиной смеялся. Здесь люди очень гостеприимны, и гостеприимство их приятней грузинского – проще как-то, без парада и позы, человечней.

Катюшенька, милая, пиши мне, отвечай на мои деловые вопросы. Кстати, подумал я, времени не так уж много – письма идут очень медленно.

Целую тебя крепко, моя милая и хорошая.

Твой Вася.

3 декабря

Катюшенька, это письмо отправлю из