«Обо мне не беспокойся…». Из переписки - Василий Семёнович Гроссман

телеграфируй, не в Ереван, а Сухуми – почтамт. Я не знаю ведь и адреса твоей сестры – словом, устрой так, чтобы 2–3-го быть у сестры, не позже. Вот, и чтобы я знал заранее твои координаты. Ну а когда будешь у сестры, а я в Сухуми – мы в тот же день по телеграфу сговоримся и встретимся. Тут я заранее не могу сообразить – мне ли приехать к вам в Сочи, тебе ли в Сухуми – ведь ходит электричка. Я уж писал тебе в последнем письме, что мне хотелось бы к тебе приехать, но ты мне еще не ответила на это письмо, а я уже пишу, не получив ответа, – и уже сдаю позиции. Очевидно, Новый год я проболтаюсь в гостинице, в одиночестве, без тебя. Ну ладно, ладно, – скажу тебе, что так все же легче, чем на Беговой, когда ты рядом и все же нет тебя.

Если ничего не случится неожиданного, мне хочется побыть на берегу моря 2–3 недели, но один я сидеть там не буду, т. е. без тебя – и дня не хочу.

Катюшенька, моя милая, помоги в этом – подумай, сообрази все, – я до того устал, задерган, замучен, да к тому и болен, теряюсь от малейших неурядиц, что ты уж, родная моя, сделай так, чтобы от тебя пришли ко мне ясность и успокоение.

Значит, вот: пиши мне на Ереван, пока не получишь моей телеграммы о выезде и перемене адреса на сухумский. Ну вот, и главное, это чтобы подготовить тебе заранее отъезд без задержки – в сроки, о которых говорю. И держи меня в курсе, а я жду твоих писем и тебя, гоню работу, томлюсь сильно от этого своего бытия, мне оно очень тяжело, раздергивает меня. Если возникнут какие-либо изменения, я тотчас напишу, телеграфирую. Ну вот, как будто все.

Насчет Поли, что ее задерживают в декабре, мне кажется, ты ошибаешься. Наоборот, получше было бы именно в январе не бывать ей, но она нужна, ты пишешь, вести хозяйство.

А Лида? Да, почему ты ни разу не напишешь, как жизнь идет: Лида, Никита, Наташа, есть ли трения, все ли благополучно, как с тобой у них отношения? Ладно, расскажешь, когда увидимся.

Целую тебя, моя хорошая, родная, крепко целую.

Твой Вася.

Господи, да неужели увидимся и вместе будем смотреть на море.

13 декабря

Теперь не деловая часть, а, как пишут в повестках собраний, – разное.

Представь, вдруг вручили мне твою пропавшую ленинградскую телеграмму – около месяца она где-то пропадала. Может быть, и мое письмо первое дойдет. Все, что ты написала мне, дошло теперь.

Получил поздравления от Сёмы, от Кати, Клара прислала письмо, с Беговой от О〈льги〉 М〈ихайловны〉 и Феди.

Катя пишет об Алеше – он знает много слов; Катю приняли в групком. Письмо ее очень холодное, пустое, вымученное какое-то. Клара пишет о Грише, Вите, Дуне. Сёма написал письмо мне и телеграмму прислал, Нина уже в больнице, письмо спокойнее несколько, предыдущее было какое-то безумное, нехорошее.

Меня то раздражает, то смешит мой работодатель – правда, все больше раздражает и все меньше смешит. Он очень важный, очень влюблен в себя, строит дачу из розового туфа, собирается закладывать персиковый сад, строит квартиру грандиозного размера, ну и конечно, борется за все разумное, доброе, вечное, за правду.

Катюшенька, очень ясно себе представил нашу комнату – темное окно, стало грустно, представил тебя – бежишь, бежишь… В каком пальто ходишь сейчас? В каком поедешь? Ну вот – последний вопрос опять о деловом нашем – оно и в начале, и в конце. Милая моя, хорошая, чего это ты пишешь, что страшно показываться мне, – ты ведь знаешь, для меня ты самая красивая. Еще раз крепко целую тебя. В.

44

18 декабря [1961, Цахкадзор]

Катюшенька, милая, письма твоего ответного на мое деловое еще нет – пишу «просто так». А деловое уже у меня ясно, завтра получу последние страницы от машинисток – к концу месяца справлюсь со всеми техническими делами и выезжаю в Сухуми. Как только куплю билет, дам тебе телеграмму, а дальше, детонька, не надо будет нам почт – и все не верится, до того мне кажется это хорошо, до того не в плане тяжелой, трудной жизни.

Пока ты пиши на Ереван, я уже тебе объяснял, что дам телеграмму: тогда уж адрес переменится. С нетерпением жду письма твоего, Катюшок, чтобы все уж было окончательно ясно и договорено. Мое письмо, где подробно пишу обо всем, – послано 14-го, значит ты его получила. Не задерживай ответа, в общем, готовься в путь.

Я путевку свою продлил, очевидно, пробуду здесь, в Цахкадзоре, до числа 24-го, а затем перееду в Ереван, в гостиницу – там проживу до отъезда к морю, поскольку последние дни у меня будут связаны с городом, и заказывать билет, и все такое, – издательство, получение денег и пр.

Очень мне понравилась история со свиристелями-птицами, но, знаешь, я совсем их себе не представляю, возможно, не видел их никогда.

А я вчера утром видел ласку крошечную, как молния быстрая, похожа на шерстяной вопросительный знак. Носилась по двору, прыгала на стенку, я долго на нее смотрел.

А сегодня под моим окном на дереве сидел дятел, большой, черно-белый-красный – долбил вовсю. А соро́к – миллион, кричат, нахальничают, скачут повсюду. Сегодня немного похолодало, но солнце светит и, когда нет ветра, чувствуется его тепло. Кутя, очень я видеть тебя хочу.

Получил письмо от редакторши Ивановой, издательство сняло 4 рассказа, те, что именно я хотел особо напечатать, – все делают прямо противоположно моему желанию[1041]. Я написал ей – пусть так уж сдают книгу, спорить, находясь за 3 т. километров от Москвы, нельзя, а в Москву я приеду нескоро. Ну, бог с ними.

Теперь с переводом своим я делаю чистую работу – читаю страницы, пришедшие с машинки, – мне кажется, что книгу мне удалось ввести в сферу русского литературного языка. Автор, к сожалению, видимо, этого не понимает[1042]. Что ж поделаешь.

Что Наташа, как здоровье ее, что сказали врачи? Дай бог, чтобы все было хорошо.

Все боюсь каких-нибудь внезапностей, болезней, которые могут помешать поездке. Но ничего, ничего, бог даст, обойдется, ну и в случае чего – ты меня полечишь. Ты только, Катюшенька, береги себя, будь здорова – не простуживайся, не носись с утра до вечера по улице – в Москве ведь зима.

18. XII. Пишу продолжение письма в Ереване около почты – только что получил твое письмо, написанное 12-го. Я очень счастлив, моя