Весь Карл Май в одном томе - Карл Фридрих Май

Сначала бывшие враги тихо здоровались и перемешивались друг с другом, еще очень осторожно и недоверчиво, но уже спустя полчаса завязались дружеские связи, повсюду раздавались веселые голоса, восхваляющие пещерного духа, который превратил горе и войну в радость и веселье.

Мы, всеми уважаемые почтенные люди (я говорю об этом, естественно, с невероятной гордостью), сидели в доме мелека, на первом этаже, чтобы, пируя, обсудить события последних дней. При этом присутствовал и мой бравый Халеф, с видимым удовлетворением принимая мое публичное признание его верности и его мужественного поведения. Только под утро я отправился с моими друзьями в верхние помещения дома, чтобы урвать несколько часиков сна.

Проснувшись, я услышал внизу знакомый голос раиса Шурда. Я заторопился вниз, он дружелюбно приветствовал меня. Он принес мне оружие и все остальное, что было у меня отнято; все было на своем месте, не пропало ни малейшей вещицы, и при этом раис мне сказал, что он готов дать мне любое удовлетворение, какое я от него только потребую. Естественно, я решительно отказался от этого.

Перед домом лежали вповалку, группами, смешавшись друг с другом, курды и халдеи. Они еще мирно спали.

Тут краем глаза я заметил две женские фигуры, медленно приближавшиеся снизу. Я присмотрелся и узнал Ингджу, идущую вместе с милой Маданой. Старая женщина и на самом деле роскошно приоделась, что я смог заметить поблизости. На голове была лишь шляпка, состоявшая из одного сплошного края, бесконечно широкого. На самом верху ее, над зияющим круглым отверстием, был привязан огромный пучок петушиных перьев. Взамен туфель на ноги были намотаны две тряпки, — к сожалению, их первоначальный цвет угадать было невозможно. Бедра обвивал пестрый коврик, который заменял юбку и удерживался кушаком, — при других обстоятельствах я принял бы его за старое кухонное полотенце. Верхняя часть тела была укутана в какую-то вещь, найти которой название затруднился бы и самый известный знаток одежды. Между неизвестным предметом туалета и ковриком была видна рубашка, но, о сладкая моя Мадара, из чего же она сделана — из льна или из кожи для подметок? Разве не хватает в Забе воды, милая спасительница эмира из Германистана?

Совершенно иной представлялась мне Ингджа. Ее густые вьющиеся волосы свисали двумя косами на спину; на темени кокетливо был укреплен маленький, сложенный красный платочек; белоснежные широкие женские шаровары доходили до самых сапожек; верхнюю часть тела до талии прикрывала голубая, с желтой шнуровкой курточка а-ля башибузук, а сверху она надела тонкую синюю хлопчатобумажную одежду широкого покроя.

Подойдя ближе, она заметила меня, и тонкие черты ее загорелого лица стали еще темнее. Моя Мадана, однако, тут же направилась ко мне семимильными шагами, сложила руки на груди и сделала такой глубокий поклон, что ее острые бедра почти выскочили вверх над горизонтально лежащей спиной.

— Доброе утро, господин! — поздоровалась она. — Ты хотел нас сегодня видеть, и вот мы тут!

По-военному коротко я отвечал:

— Добро пожаловать, входите вместе со мной в дом! Пускай мои друзья познакомятся с женщинами, которым я обязан своим спасением.

— Господин, — сказала Ингджа, — ты послал к нам гонца, мы благодарим тебя, потому что на самом деле тревожились.

— Ты уже видела своего отца?

— Нет. Он не был еще в Шурде.

— Твой отец уже здесь. Заходите.

Перед дверью мы наткнулись на раиса, который только что хотел покинуть дом. Его лицо вытянулось, когда он увидел дочь, тем не менее он спросил ее по-дружески:

— Ты ищешь меня?

— Идет война, а я не видела тебя со вчерашнего вечера.

— Не беспокойся больше, дочка. Война, так и не начавшись, осталась позади. Идите к жене мелека, а у меня для пиршества нет времени.

Он вышел из дома, вскочил в седло и ускакал. Я же поднялся с обеими женщинами наверх, где мои друзья только что закончили свой утренний туалет.

— Heigh day, кого это вы привели сюда, сэр? — спросил Линдсей.

Я взял обеих женщин под руки и торжественно подвел их к англичанину.

— Эти леди спасли меня из клетки со львом, сэр, — отвечал я. — Вот эта — Ингджа, что в переводе означает «жемчужина», а другую зовут Мадана, что означает «петрушка».

— Петрушка, ничего себе! А эта Жемчужина прелестна! Вы оказались правы, что обе прехорошенькие.

— Сделаю им подарок, хорошо заплачу, очень хорошо.

— Yes!

Другие тоже были рады познакомиться с моими гостями, и я могу сказать, что к обеим халдейкам отнеслись с уважением и очень большим вниманием. Они оставались у меня до полудня, пообедали вместе с нами, а затем я проводил их немножко до Шурда. Когда я с ними прощался, Ингджа меня спросила:

— Господин, неужели ты и в самом деле помирился с моим отцом?

— Да, это так.

— И ты его простил?

— Да.

— И он не гневается больше на меня? Он не будет меня бранить?

— Он не скажет тебе ни одного неприветливого слова.

— Ты его посетишь еще раз?

— Разве ты хочешь меня еще раз увидеть?

— Да, господин.

— Тогда я скоро приду, может быть, уже сегодня, может быть, завтра.

— Я благодарю тебя. Прощай! — Она пожала мне руку и ушла.

Мадана осталась стоять около меня и подождала, пока девушка не могла уже ничего расслышать, а затем спросила:

— Господин, ты помнишь еще, о чем мы с тобой вчера говорили?

Я догадался, к чему она клонит, и ответил, улыбаясь:

— Каждое слово.

— И тем не менее одно слово ты забыл.

— Как так! Какое?

— Вспомни!

— Я думаю, что помню все.

— О, как раз самое лучшее, самое, самое лучшее слово ты забыл.

— Скажи же его!

— Подарок!

— Моя милая Мадана, я ничего не забыл. Прости меня, но я происхожу из такой страны, где женщин ценят больше, чем все остальное. Они, такие красивые, нежные и милые, не должны мучиться с тяжелым грузом. Вам не придется тащить подарок по этой длинной-длинной дороге до Шурда, мы пошлем его вам еще сегодня. И когда я прибуду завтра, твой вид обрадует мое сердце, потому что ты будешь украшена тем самым, что я тебе из благодарности подарю.

Облако, бросавшее тень на лицо Маданы, проплыло дальше, и яркие солнечные лучи осветили морщинистое ее лицо. Она всплеснула руками и закричала:

— О, как счастливы должны быть женщины твоей страны! Далеко ли добираться до нее?

— Очень далеко.

— Сколько дней?

— Далеко за сотню.

— Как жаль! Но ты на самом деле придешь завтра?

— На самом деле!

— Тогда прощай, господин! Рух-и-кульян показал,