Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

одной женщины, ни ребенка — только усталые израненные солдаты… И никто из них уже не вылечится до конца, не выздоровеет, не выйдет из больницы обновленным, счастливым, полным сил и надежд, как это бывает с людьми, внезапно заболевшими и вылечившимися.

Тоня помогала носить с общей кухни ведра с пищей, раскладывала кашу, разливала чай, и как-то заискивающе у нее получалось, когда она спрашивала: не надо ли кому добавки, не подлить ли горяченького чайку, у всех ли сахарок есть? Некоторые охотно подставляли стаканы — чай горячий, хорошо! Другие в недоумении пожимали плечами, мол сколько положено, столько и накладывай — не в ресторане и не у себя дома…

Выходя из столовой после ужина, некоторые говорили Тоне: «Спасибо, сестрица!», другие удалялись молча, постукивая костылями или придерживаясь за стены. Тоня поспешно отвечала: «На здоровье! На здоровье кушали! Поправляйтесь, милые! Выздоравливайте, голубчики!..» А сама мучительно переживала — как долго продолжается для них госпитальная жизнь! Только в войну они, попав в госпиталь, лечились, отдыхали, набирались сил и про себя, наверное, мечтали подольше задержаться здесь, в покое и чистоте, вдали от грохота, от стрельбы, от убийственной, надрывной работы. Жизнь госпитальная тогда шла разнообразней, раненые были молоды, няни и сестры тоже сплошь да рядом молоденькие, да и врачи… Впереди надежда на победу, на мирную жизнь, в которой и любовь, и радость, главное — надежда на долгую и счастливую жизнь. А сейчас?.. Что ждет этих, переживших чудовищную, изнурительно-долгую войну, искалеченных, усталых от страданий людей?..

Тоня давила в себе мрачные, тяжкие думы:

— Идите, миленькие, посидите в коридоре, погуляйте пока. Я тем временем окна в палате открою, пол подотру. В чистом помещении легче дышится, лучше спится…

Так в одной, другой палате, в третьей… Ноги гудят, руки суетятся, делают, но не хватает их на все сразу. «Ну, ничего, — утешала себя Тоня. — Главное, в палатах прибраться, постели поправить, воду налить в графины. В коридоре же… ночь моя, потихоньку управлюсь…»

Тоня не заметила, как наступило утро. Только собралась передохнуть, присела, волосы, сбившиеся под платком, расчесала, уложила на коленях натруженные руки, как тут же начал морить сон, голова сама собой склонилась, и она почувствовала, что валится с табуретки. Спохватилась, огляделась испуганно, глубоко вздохнула и направилась в последнюю по коридору палату, где лежали самые тяжелые больные. Вчера Тоня не сразу решилась войти в ту палату…

— С добрым утром! — приветливо сказала Тоня, появившись в дверях палаты. Она смахнула пыль с окна, оглядела тумбочки, поправила на них прозрачные клеенки и, смущенно улыбаясь просыпающимся больным, попросила их приготовиться — сейчас она принесет уточки…

Она раздавала посудины, не глядя больным в глаза, озиралась по сторонам — не подменит ли ее кто в этом деле? Но все были тяжелые, не ходячие… Покончив с этим, вышла в коридор, постояла у окна, проморгалась и опять отчего-то медлила заходить в палату, чтоб собрать посудины…

Затем она, уже приободренная, спокойная и внимательная, ходила от кровати к кровати, умывала лежачих, утирала, ласково говорила утешительные слова, одних причесывала, приподняв им головы, перед другими держала зеркальце, пока те сами причесывались. Радио включила, сбившиеся одеяла поправила… После кормила завтраком. И только когда прибрала посуду, заглянула в каждую палату, пожелала больным доброго здоровья и сказала, что пошла отдыхать после дежурства.

В первые дни, вернее, в первые ночные дежурства Тоня уставала до звона в ушах и приходила домой до того обессиленная, что наспех делала самое необходимое и падала от усталости, проваливалась в тяжелый, оглушительный сон.

Однажды, закончив с уборкой в палатах, Тоня собралась попить чаю — подживить себя, да и приниматься за ординаторскую и коридор, но в дальнем конце заметила сидящего человека. Она приблизилась к больному, присела к столику напротив и с тревогой спросила:

— А вы почему не спите? Случилось что-нибудь? Может, сестру дежурную позвать? Все ведь спят, отдыхают… И вам спать надо, на то и ночь.

— Да вот для всех ночь, а мне бодрствовать. Не спится мне ночами, не могу — удушье донимает… Вот и сижу, дежурю, так сказать. Бывает, кто пить попросит или судно, или… Услышу, сделаю, принесу что требуется, уберу ли… А спать не могу. Первое время, когда ты здесь появилась, стеснялся маячить на глазах, то в одной палате пересижу, то в другой… Да ведь не иголка, живой человек, все равно не спрячешься… Да и зачем скрытничать-то? Ты, думаю, понять можешь — болезнь есть болезнь. — Тоня слушала его неторопливый разговор, а сама то и дело посматривала на продолговатые подушечки, в длину руки от локтя до кисти, на которых он уложил свои руки.

— Твердо рукам на голом да и холодно от клеенки, — перехватив ее взгляд, пояснил он. — Вот я и смастерил себе вроде как подлокотники. На табуретку подкладываю старое одеяло — кастелянша выдала, под руки их, и сижу-посиживаю, в окно поглядываю, когда ночи светлые, иногда читаю, немного — глаза быстро устают. Или думаю, жизнь свою перебираю… А то письма пишу… в уме… Длинные, подробные. А писать-то мне, пожалуй, и некому. Супруга умерла давно, скоро уж десять лет как тому. Сын есть, да далеко. Пишет редко, а моих писем, думается, и вовсе не ждет. Ну, сама посуди: чего же я ему интересного написать могу? Что хвораю? Что ночами не сплю? Так дело наше такое, стариковское, и тут уж ничего не попишешь, как говорится. Вот, думаю, если бы писать умел, как другие, которые книги пишут, складно да ладно, — написал бы, как на войне жил, как воевал, стрелял, как в нас стреляли, как копал, как хоронил, как… В общем, все по правде описал бы, обо всем… чтоб никому после воевать не захотелось… Да дело не за большим — способности такой не имею. Конечно, в разговорах или за делом время бы быстрее шло, но, опять же, дела подходящего, чтоб посильного и с пользой, здесь не находится. Тебя бы вот подменил, да не смогу, не получится. Разговаривать ночью не с кем. Ночами все добрые люди спят, ты правильно говоришь. Я один — бессонная коломашка, сижу вот, как попик. А тебя спросить хочу: что же, работы другой тебе не нашлось? Чего хорошего за нашим братом — стариками — ходить? Воздух спертый, все мы не больно веселые да ласковые… только и знаем, что ворчать да кашлять, ну и стонать, конечно, жаловаться…

Тоня гладила его по рукам, с ласковой жалостью в глаза ему глядела и улыбнулась:

— Зовут-то как?

— Иваном.