Собрание сочинений. Том 2. Дневники и письма - Яков Семенович Друскин

письма-заметки уточняет время и место случившегося: «Я сидел ночью у открытого окна, и вестники еще были со мною, а затем их не стало»[8], упоминая тему «окна», стержневую для поэтики Д. Хармса и для его определения взаимоотношений миров, в том числе мира «я» и «ты», мира «я» и «не-я», внутреннего и внешнего мира «я»[9]. Окно в качестве щели, пропускающей в тот мир, возникает в стихотворении «Окно» 1931 года, рассматривающем занятия наукой противоположными духовным прозрениям: «Я внезапно растворилось / Я дыра в стене домов / Сквозь меня душа пролилась. / Я форточка возвышенных умов»[10]. О значке «окна» в своей комнате Д. Хармс пишет в письме Раисе Поляковской от 2 ноября 1931 года. «Окно» для него выход в иной мир, оно и монограмма имени Эстер, сквозь «окно» он смотрит «на небо» и видит «звезду», которую называет «раем, но очень далеким»[11]; в том же письме он передает свое состояние в бессонную ночь, у окна, в ожидании «слова»: «Я встал и подошел к окну. Я сел и стал смотреть в окно. И вдруг я сказал себе: вот я сижу и смотрю в окно на… Но на что же я смотрю? Я вспомнил: „окно, сквозь которое я смотрю на звезду“. Но теперь я смотрю не на звезду. Я не знаю, на что я смотрю теперь. Но то, на что я смотрю, и есть то слово, которое я не мог написать»[12]. Невозможность именовать предмет наблюдения, который до этого был назван (небо — звезда), связывается с прорывом нездешнего в здешний мир сквозь окно, с остановкой времени, с амнезией, дающей возможность изначального восприятия вещи, ее остранения. На самом деле мы сталкиваемся с обратным порядком становления: от слова-графемы через слово-имя к предмету[13]. Два года спустя Д. Хармс в письме актрисе Клавдии Пугачёвой от 16 октября 1933 года возвращается к теме собственного поэтического слова, его овеществления и меры его: он пишет о стихотворных словах, которые «можно снять с бумаги и бросить их в окно, и окно разобьется»[14]. Иначе говоря, слово должно отменять границу между мирами, мгновенно оказываться в безвременье, постигать трансцендентное. Это и есть то настоящее чудо, которого требовал А. Введенский от слова в разговорах с друзьями-чинарями.

Общий интерес к непостижимому, видимо, привел к молниеносному ответу Д. Хармса на текст Я. Друскина «Как меня покинули вестники»: уже 22 августа 1937 года он пишет сочинение «О том, как меня посетили вестники». Для Д. Хармса приход вестников напрямую связан с остановкой протекания времени, метафорически представленной неподвижными часами (на них без четверти четыре) и отсутствием воды[15]. Начало события, т. е. приход вестников, ознаменовали стук механизма часов и колышущий листки календаря сквозняк, однако ход времени замедлился до нуля, несмотря на работу часов и ветра-сквозняка (стрелки показывают всё то же время, листки календаря не отрываются), последовательность и порядок были отменены, а значит, причинно-следственные и всякие другие связи (оттуда ремешок и календарь во рту героя или неожиданная замена воды чесаньем уха). Этот цисфинитный ноль, упразднявший законы времени, в понимании Д. Хармса равнялся бесконечности (вечности) настоящего (мгновения)[16], и он полностью соответствовал неподвижности, с которой Я. Друскин связывал жизнь вестников и деревьев. К тому же нельзя забывать, что в небольшом трактате «Движение» (1934) Я. Друскин дал установку на изучение взаимосвязи времени и движения, начав с определения различия в самом движении (подвижное и неподвижное) и в самом времени (время при соединении мгновений и время при переходе от одного к другому мгновению). Это позволило ему дальше различить «то» («всё прочное и твердое») и «не-то» («несуществующее») в вещи, причем вечность/мгновение/сейчас и неподвижность Я. Друскин связал с «тем», а время и движение — с «не-тем», подытожив свои рассуждения словами, что «вечность понятнее времени, потому что есть сейчас»[17].

Незадолго до послания «Как меня покинули вестники» Я. Друскин написал «Разговор о времени» (до марта 1937 года), в котором сосредоточился на определении разницы между мгновением и временем. В качестве персонажа Я. Друскин вывел первого древнегреческого мыслителя Фалеса, основывавшего свою философию на воде как первоэлементе и первопричине всего, чем отсылал к Л. Липавскому и его размышлениям о текучести, о темной и подземной воде, о стоячей воде и воде твердой как камень в «Трактате о воде», написанном в начале 1930-х[18]. В трактате Я. Друскина Фалес и его ученик размышляют о «сейчас» как настоящем мгновении, в котором «ничего не движется и не происходит», потому что «оно всегда есть» и не соединяется с другим мгновением, ибо к соединению мгновений относятся «событие, время, память и смерть». В конце трактата ученик делает вывод, что «надо стремиться к останавливанию движения»: «Во время останавливания движения происходит распадание предметов и чувств. Это можно уподобить точкам, случайно разбросанным в разных местах пространства, случайному расположению деревьев в саду или лесу или звездному небу»[19]. Схожие мысли мы находим в трактате «Разговоры вестников» (и особенно в его части «О деревьях»), с которого и начиналось у Я. Друскина исследование вопросов времени и мгновения, и следовательно, движения и неподвижности. В нем философ отмечает, что в расположении деревьев в саду нет определенности, что «развертывание почек на дереве ‹…› не происходит во времени» («когда почка лопается — это подобно сотворению мира»), что неподвижность деревьев подразумевает небольшую погрешность, в которой ничего не происходит[20]. Настаивая на принципе случайности и на разрушении всевозможных законных, упорядоченных связей, Я. Друскин выдвигал единичное мгновение как цисфинитную точку неподвижной вечности, в которой могут пребывать вестники.

Проблема времени, вместе с Богом и смертью, была частью той триады, вокруг которой вращался весь творческий мир А. Введенского, однако особое место она занимала в «Серой тетради», датированной между летом 1932 и летом 1933 года, в период написания Я. Друскиным его трактата «Разговоры вестников». А. Введенский пишет о непонимании времени, о несоответствии человеческой логики и языка понятию времени. Чтобы продемонстрировать свою мысль, он предлагает «стереть цифры» с циферблата, «забыть ложные названия» и запустить время-мышь бегать, считая каждый ее шаг, но без использования ложных слов «каждый» и «шаг». Это, по мнению поэта, должно привести к восприятию каждого шага как нового движения, которое начнет дробиться и «придет почти к нулю», когда «начнется мерцание»[21]. Еще нагляднее он изобразит дробление времени в фрагменте «Точки и седьмой час» из той же «Серой тетради», где время, свернутое до цисфинитного нуля, уподобляется, как потом и у Я. Друскина в «Разговоре о времени», случайным точкам:

«В мире летают точки, это точки времени. Они садятся на листья, они опускаются на лбы, они радуют жуков.