Собрание сочинений. Том 2. Дневники и письма - Яков Семенович Друскин

параллель с меланхоличными репликами Третьего в десятом, «Последнем разговоре» из «Некоторого количества разговоров» А. Введенского (1936–1937), напоминавшего не столько об ушедшем вдохновении, сколько о великом непонимании: «Я сел под листьями и задумался»; «Ничего я не мог понять»; «Я сел под небом и задумался»; «Ничего я не мог понять»[30].

Что же касается Д. Хармса, он и в дальнейшем ориентировался на сочинения Я. Друскина, однако в его текстах можно было наблюдать всё меньше пародии и всё больше соответствия философским поискам своего друга. Рассуждения Д. Хармса о части, целом и границе в его трактате «О существовании, о времени, о пространстве» (1940) складывались под воздействием философских текстов Я. Друскина, к тому же упомянутый трактат являлся продолжением его трактата «Мыр» (1930), который подытоживала следующая мысль: «Тогда я понял, что покуда было куда смотреть — вокруг меня был мир. А теперь его нет. Есть только я. А потом я понял, что я и есть мир. Но мир — это не я. Хотя в то же время я мир. А мир не я. А я мир. А мир не я. А я мир. А мир не я. А я мир. И больше я ничего не думал»[31]. Оттуда несколько странное начало трактата «О существовании, о времени, о пространстве», которое дало повод исследователям Д. Хармса рассматривать его как квазитрактат: «1. Мир, которого нет, не может быть назван существующим, потому что его нет»[32]. Обсуждаемые у Д. Хармса корреляции «я — мир» и «мир — я» можем представить как тавтологию и отрицание: я = мир; мир ≠ я. Процесс наблюдения мира у Хармса двигался от всматривания в отдельные, поддающиеся разделению, части (точки) мира к открывающимся его взору всем частям зараз, вплоть до единицы — самого себя. Развивая в трактате «О существовании, о времени, о пространстве» мысль о едином и непрерывном мире как несуществующем мире («Мир, состоящий из чего-то единого, однородного и непрерывного, не может быть назван существующим, потому что в таком мире нет частей, а раз нет частей, то нет и целого»)[33], Д. Хармс в свой трактат вводит понятие препятствия как двигающий принцип, переход от одной части к другой (или от одного мгновения к другому, от одной точки к другой). Это «препятствие» есть граница или промежуток, в котором совершается переход от одного к другому, о чем говорил Я. Друскин, например, в трактате «Признаки вечности» 1934 года. В адресованном Л. Липавскому трактате Я. Друскин выдвигает идею о промежутке между потом и сейчас, в котором останавливается время, в чем философ и обнаруживает признак вечности. С промежутком он связывает «соседний мир»: «Некоторый промежуток, когда он ограничен и нарушены связи и соединения с предыдущим и следующим, есть соседний мир»[34]. К тому же Я. Друскин отличает неподвижное время, которое есть «пустота и смерть», и неподвижную вечность, которая всегда есть, время и вечность он называет этим и тем, они — одно, но не соединены. Время «бесконечно между двумя мгновениями» — так он определяет категорию времени, противопоставляя себя Л. Липавскому, рассматривавшему бесконечность времени как признак того, что время всегда было и не имеет конца[35]. Можно найти сходство в высказываниях между Я. Друскиным и А. Введенским, который в разговорах с чинарями в том же 1934 году сообщает свое понимание жизни: «Я понял, чем я отличаюсь от прошлых писателей, да и вообще людей. Те говорили: жизнь — мгновение в сравнении с вечностью. Я говорю: она вообще мгновение, даже в сравнении со мгновением»[36].

Возвращаясь к трактату Д. Хармса, хотелось бы отметить, что сказанное им должно пониматься как процесс разделения единой пустоты на две части при испытании некоторого препятствия извне (начала события или промежутка, по Я. Друскину), в результате чего можно говорить о том, что «основу существования составляют три элемента: это, препятствие и то»[37]. Применимо ко Вселенной основу существования, согласно Д. Хармсу, составляют пространство, время и еще нечто, что не является ни временем, ни пространством. Будучи в своей сущности едины, однородны и непрерывны, время и пространство не существуют, однако, как только вступают во взаимоотношения, они становятся препятствием друг другу и распадаются на части: прошлое — настоящее — будущее и, соответственно, там — тут — там. «Настоящее» и «тут» из двух триад являются лишь препятствиями при переходе от прошлого к будущему и от там к там. В этих точках пересечения времени и пространства, в «настоящем» и в «тут», лежит это «нечто», то есть препятствие, образующее существование Вселенной. В пересечении этих трех элементов образуется Узел Вселенной, и человек, «говоря о себе: „я есмь“», помещает «себя в Узел Вселенной»[38].

Знак (иероглиф) этого «я есмь» в Узле Вселенной есть крест. Поэтому Д. Хармс одновременно предлагает прочтение категорий существования, времени и пространства в религиозном ключе, озаглавив «зеркальный» трактат «О существовании. О Ипостаси. О Кресте». От общего знаменателя — «существования», как исследуемого, Д. Хармс обращается к религиозным знамениям «ипостаси» и «креста», подчеркивая всё троичной структурой трактата. Таким образом, часть, посвященная ипостаси, состоит из одного пункта, который вытекает из положений Д. Хармса о существующем мире, основывающемся на трех элементах, то есть троице существования («Прочтя предыдущее размышление, нам делается понятно учение о ипостаси: Бог един, но в трех Лицах»)[39]. Графически изображая существующее, которое становится таким лишь при разделении единого на части (при содействии препятствия), мы получаем крест как «знак закона существования и жизни»[40], который древние египтяне называли Анк, то есть «ключ жизни», по форме своей напоминавший своим верхним концом Узел, о котором шла речь в предыдущем трактате. Логическим концом трактата представляется предлагаемая Д. Хармсом схема закона существования: Рай (это) — Мир (препятствие) — Рай (то).

Уход чинарей в теологические размышления представляется вполне закономерным. Он был продиктован их интересом к абсурду как миру без логики, к этому располагало предчувствие необратимой катастрофы с середины 1930-х, после убийства С. Кирова в Ленинграде в декабре 1934 года (в дневниках Д. Хармса, в его стихотворении «Из дома вышел человек»; в предчувствиях скорой гибели в «Элегии» и прощальном «Где. Когда» А. Введенского), способствовали этому также главные темы их бесед и сочинений, в которых обсуждались вопросы Бога, смерти, времени, понимания, соседних миров, Вселенной, ужаса, души, вечности. Если Д. Хармс еще в юности проникся разными мистическими учениями, чтобы познать мир, Я. Друскин через занятия философией подошел близко к эсхатологическим вопросам. Душе Я. Друскин посвятил несколько текстов уже в 1928 году («Душевный праздник», «Полет души», «Формула Федона»), изучал вопросы границы, «тосветного мира», человека / мира и Бога, в 1964 году написал «Теоцентрическую антропологию», которой обосновал через собственное понимание феноменологии души как феноменологии времени (дыхание —