Слово – вещь – мир: от Пушкина до Толстого - Александр Павлович Чудаков

(впрочем, достаточно скромным) устного типа речи и другим субъектным формам рассказ местами совершенно неотличим от сказовых вещей Тургенева этого же времени: «По целым неделям вел он себя тихо… и вдруг – словно бес какой им овладеет <…> ну так и напрашивается на ссору <…>. Целую неделю хлопотал он <…>. Все в комнате Федора Федоровича дышало порядком и чистотой. То ли дело у других товарищей! К иному едва проберешься через грязный двор…» Так и кажется, что во фразе: «В мае 1829 года <…> прибыл в полк молодой корнет Федор Федорович Кистер» – вставка «в наш полк» нисколько не изменила бы общий тон повествования.

Этот повествовательный принцип претерпел немного изменений в последующей прозе несказовых малых форм тургеневского творчества. В его рассказах и повестях находим авторские оценочные эпитеты, разного рода восклицания, также выражающие авторский эмоциональный настрой: «сохранял даже (невинная хитрость!) прежнюю унылость на лице. Бедному глухому…» («Муму»); «…одевался изящно и щеголял галстухами… столичные привычки!» («Два приятеля»); «Чудны были его рассказы!» («Песнь торжествующей любви»). Тургенев, писал Добролюбов, «рассказывает о своих героях как о людях, близких ему, выхватывает из груди их горячее чувство и с нежным участием, с болезненным трепетом следит за ним, сам страдает и радуется вместе с лицами, им созданными» [109].

По ходу повествования делаются разнообразные замечания, часто с ироническим оттенком: «Купфер, как и следовало ожидать, попал в ее дом <…>, не дождался ужина, за которым подавали шампанское (нижегородского изделия, заметим в скобках)» («Клара Милич»). Эмоциональные восклицания могут соседствовать с разного рода сентенциями: «Мысль благая, конечно! Но возымел ее Борис Андреич, как оно, впрочем, большею частию бывает, – против воли» («Два приятеля»). Обычны и авторские наблюдения общего характера: «За людьми, осужденными судьбой на жизнь однообразную и невеселую, часто водятся разные привычки и потребности» («Петушков»). Существенной чертой тургеневского повествования является наличие в нем авторских замечаний, корректирующих высказывания и мнения персонажей: «…находились люди, которые думали о нем, что, не погуби он себя, из него черт знает что бы вышло… Эти люди ошибались: из Веретьевых никогда ничего не выходит» («Затишье»).

Характер авторской модальности во всех этих высказываниях различен – от категорических утверждений и максим до замечаний предположительных, указывающих лишь на возможность, допускающих альтернативные варианты: «…боялся он, что ли, за нее, ревновал ли он к ней – бог весть!» («Муму»). «Понравилась ли ему решительность молодого офицера, пробудилось ли в его душе чувство, похожее на раскаянье, – решить мудрено» («Бретер»). Но в той или иной форме эта модальность присутствует и окрашивает все повествование.

В романах Тургенева проявляется та же стихия всепроникающей авторской модальности. В них обнаруживаются те же типы, «жанры» авторской речи, что в повестях и рассказах. Но на обширном романном поле эти формы получили вольное развитие, объединяясь, переплетаясь, занимая гораздо большее повествовательное пространство. «Биндасов потребовал у Литвинова взаймы сто гульденов, которые тот ему и дал, несмотря на то что не только не интересовался Биндасовым, но даже гнушался им и знал наверное, что денег своих не получит ввек; притом он сам в них нуждался. Зачем же он дал их ему? – спросит читатель. А черт знает зачем! Пусть читатель положит руку на сердце и вспомнит, какое множество поступков в его собственной жизни не имело решительно другой причины» («Дым»).

Получают дальнейшее развитие и несловесные формы авторского лиризма, выражающиеся путем эмоциональных пауз с многоточиями (впервые продемонстрированные в «Бретере» [110]): «Сладкая мелодия собиралась посетить его: он уже горел и волновался, он чувствовал уже истому и сладость ее приближения… но он не дождался ее» («Дворянское гнездо»); «И Дарья Михайловна погрузилась в воспоминания о прошедшем… о давно прошедшем» («Рудин»).

В романах гораздо более активно обращается автор к «благосклонному читателю»: «Читатель, не угодно ли вам перенестись с нами на несколько мгновений в Петербург, в одно из тамошних зданий? Смотрите, перед вами просторный покой <…>. Чувствуете ли вы некоторый трепет подобострастия? Знайте же: вы вступили в храм <…>. Какая-то тайная, действительная тайная тишина вас объемлет» («Дым»).

Часто повествователь романов вообще персонифицируется, обретая черты реального рассказчика, подобного таковому в произведениях от первого лица: «Нам случилось однажды войти в избу крестьянки, только что потерявшей единственного, горячо любимого сына, и, к немалому нашему удивлению, найти ее совершенно спокойною, чуть не веселою» («Дым»).

2

Надежнейшим показателем степени влиятельности авторской позиции в повествовании является отношение в нем к чужому слову.

Обладая глубоким языковым чутьем и тонким речевым слухом, Тургенев имел отчетливо выраженный вкус к разговорному, народному, старокнижному – вообще необычному – слову и охотно вводил его в свою прозу. Но его отношение к слову неавторскому, ощущаемому как объект изображения, сильно отличается от манеры таких его литературных сверстников, как Достоевский, Лесков, Толстой, и гораздо ближе стоит к традиции 20–30-х годов XIX в.

«Это был человек обширный, или, говоря старинным словом, уцелевшим в наших краях, облый» («Два приятеля»); «Ему незадолго перед тем, по выражению его завистников, „влепили станислашку”» («Собака»); «Он завоевал ее на одном из этих балов, где она была „в прелестном розовом платье с куафюрой из маленьких роз”» («Накануне»).

Эту манеру использования чужого слова – в противоположность наиболее влиятельной гоголевской – можно назвать открытой. Автор прямо и недвусмысленно подчеркивает принадлежность слова или выражения герою, изображаемой среде открытым указанием (часто развернутым), кавычками, комментарием по этому поводу. Характерно, что точно так же поступают не только повествователи-рассказчики в произведениях от первого лица, но и сами тургеневские герои. Например, Лежнев, говоря о Ласунской, уточняет: «Благотворение должно быть личное, просвещение тоже: это все дело души… так, кажется, она выражается».

Есть у Тургенева и случаи скрытого цитирования чужих слов, никак формально не показанного и ощущаемого только по смыслу. Но эти случаи, близкие к более распространенной в середине века манере, у него гораздо малочисленнее. Приведем один из них – нехарактерный для Тургенева свободой и живостью неоговоренной чужой интонации: «Варвара Павловна прилежно посещала театры… а главное, Лист у нее играл два раза и так был мил, так прост – прелесть!» («Дворянское гнездо»). Отметим, впрочем, что граница субъектного «слома» все же обозначена авторским многоточием.

Чрезвычайно показательно, что необычное слово выделяется автором даже в речи персонажей: «А вот дедушка ваш, Петр Андреевич, и палаты себе поставил каменные, а добра не нажил; все у него пошло хинею…» («Дворянское гнездо»); «А коли пес этот, вас спасаючи, жизни решился, так для него это за великую милость почесть можно!» («Собака»). Вряд ли герои в своей речи особо ударяли на