Слово – вещь – мир: от Пушкина до Толстого - Александр Павлович Чудаков

щедро дарит значительную долю своего стилистического мастерства. Даже описания, принадлежащие рассказу в рассказе, т. е. рассказчику второй степени, обычно не отличаются от манеры рассказчика первой степени; очень похожи они и на стиль повествователя в произведениях в третьем лице: «Дом их, весьма старинный, деревянный, но удобный, стоял на горе, между заглохшим садом и заросшим двором. Под горой текла река и едва виднелась сквозь густую листву. Большая терраса вела из дому в сад, перед террасой красовалась продолговатая клумба, покрытая розами…»; «Служба началась. Дряхлый дьячок, с маленькой косичкой сзади, низко подпоясанный зеленым кушаком, печально шамшил перед налоем; священник, тоже старый, с добреньким и слепеньким лицом, в лиловой рясе с желтыми разводами, служил за себя и за дьякона. Во всю ширину раскрытых окон шевелились и лепетали молодые, свежие листья плакучих берез; со двора несло травяным запахом; красное пламя восковых свечей бледнело в веселом свете весеннего дня <…>. В золотой пыли солнечного луча проворно опускались и поднимались русые головы немногочисленных мужиков…» Эти описания взяты из истории Гамлета Щигровского уезда, которую он предложил вниманию рассказчика-повествователя ночью, лежа на сырых простынях и «при тусклом свете ночника» выглядывая «из-под круглой каймы» ночного колпака.

Многие известные характеристики-портреты из «Записок охотника» предполагают осведомленность более основательную, нежели та, что доступна одаренному острой наблюдательностью, но заезжему охотнику.

Рассказчик Тургенева фиксирует такие детали прошедших событий, подробности чувств, жестов, разговоров, мыслей, которые он никак не мог знать, обретаясь в строгих рамках своего обозначенного амплуа.

Но позволительно спросить: отчего ж тогда Тургенев так охотно прибегает к сказу? Почему среди его повестей и рассказов в третьем лице только 10 (включая «Вешние воды» и «Историю лейтенанта Ергунова»), а от первого лица – 23, к которым надо присоединить стихотворения в прозе и целый том «Записок охотника»?

Видимо, ему была чрезвычайно важна еще одна, четвертая возможность, предоставляемая формой Icherzählung: неограничиваемая свобода субъективной оценки и самовыражения близкого автору рассказчика. Все, что попадает в сферу изображения такого рассказчика, – люди, обычаи, речи, события, природные и рукотворные предметы – без всяких особых мотивировок может стать объектом его прихотливого артистического и беспокойного гражданского внимания. Каждое явление он может в любой момент снабдить своей оценкою, краткой или развернутой, сдержанной или эмоциональной; по всякому поводу – сообщить свое соображение; сопроводить происходящее рассуждением или, наконец, это рассуждение прервать в любом месте и продолжать повествовать как ни в чем не бывало. Отметая целиком или применяя очень скудно все возможности повествования с рассказчиком, эту возможность Тургенев использует в полной мере и чрезвычайно ею дорожит.

Говоря о близкой к Icherzählung форме, современный критик проницательно замечал: «Письменная, или, как говорилось в старину, эпистолярная, манера повествования дается г. Тургеневу легче всякой другой манеры. Она дает простор мысли и лиризму, она легче допускает импровизацию, наконец, она не требует той объективности в изображении лиц, к которой мы так привыкли за последнее время» [120].

Предшествующее приводит к следующим заключениям. 1) Повествователь произведений, романов, повестей и рассказов в третьем лице ведет себя как свободный рассказчик. Снимается основное ограничение этой формы – ограничение субъективности авторской позиции. 2) Рассказчик же произведений от первого лица не стесняет себя обычными рамками наблюдателя-нелитератора, ведет себя как всеведущий повествователь-романист, которому доступны любые сведения из жизни героев, который не объясняет, откуда он их взял, и который волен изложить их в отточенной литературной манере. Так и здесь снимается главное ограничение данной повествовательной формы.

Таким образом, повествователь получает черты рассказчика, а рассказчик – черты полноправного автора. Границы и повествовательные типы взаимопроницаемы. Создается такая единая повествовательная форма, какой нет ни у одного русского писателя этого масштаба. Видимо, именно она отвечала неким фундаментальным художественно-личностным устремлениям Тургенева.

4

Одна из основных составляющих мира писателя – художественный предмет, запечатлевший его ви́дение внешнего, вещного мира.

Предметно-художественное ви́дение – категория наджанровая и надстилевая. Его характер сохраняется у писателя и в романе, и в рассказе, и даже в сказе и стилизации. Более, чем к кому-либо, это относится к Тургеневу с единой повествовательной формой его прозы.

По причине невозможности описать в краткой статье весь тургеневский вещный мир выберем лишь один его сегмент – правда, весьма представительный для писателя любого литературного направления, – пейзаж.

Одна из главных черт тургеневского пейзажа, всегда отмечаемая и подчеркиваемая, – качество, которое в зависимости от установки (эссеистской, историко-литературной) называют лиризмом, поэтичностью, романтическим субъективизмом.

Чтобы зачислить тургеневский пейзаж целиком в романтический, материала вполне достаточно. Это и сделал В. М. Жирмунский, давая в своей известной работе «Задачи поэтики» «типичный пример стиля романтического» [121]. Но романтическим эмоциональным субъективизмом характер приводимого тургеневского пейзажа (из «Трех встреч») не исчерпывается. В нем находим элементы, чуждые романтической изобразительности: несвойственная ей пристальная наблюдательность, фиксация мелких деталей, смешение поэтического и заземленного: «запыленная крапива», «сажени на две», «низкий плетень», «жидкие ветви молодых яблонь» и т. п.

Достаточно рано в тургеневских пейзажах появляется географическая, фенологическая конкретность. Уже в «Бретере» находим пейзаж с точным обозначением пород деревьев, эффектов звука в зависимости от ветра и т. п. «В полуверсте от речки, по правую же сторону Долгого луга начинались покатые, волнистые холмы, редко усеянные старыми березами, кустами орешника и калины. Солнце садилось. Мельница шумела и стучала вдали, то громче, то тише, смотря по ветру». В рассказе «Ермолай и мельничиха», написанном год спустя, обнаруживаем столь же точные орнитологические указания: «Птицы засыпают – не все вдруг – по породам: вот затихли зяблики, через несколько мгновений малиновки, за ними овсянки <…>. Все птицы спят. Горихвостки, маленькие дятлы одни еще сонливо посвистывают…»

И всегда у Тургенева при описании природы даются самые разнообразные метеорологические, ботанические, зоологические сведения: расположение светил, характер почвы, указываются породы деревьев и трав, диких и культурных, виды животных и т. п. «Крупные, сверкающие капли сыпались быстро, с каким-то сухим шумом, точно алмазы; солнце играло сквозь мелькающую сетку; трава, еще недавно взволнованная ветром, не шевелилась, жадно поглощая влагу; орошенные деревья томно трепетали всеми своими листочками <…>. Прилипая друг к дружке, засквозили листья деревьев…» («Рудин»). В эту живописную и склонную к литературно-традиционной образности («алмазы», «томно трепетали») картину смело включаются сведения натуралистические, едва ли не агрономические: трава поглощает влагу, кроны деревьев не так густы, потому что листья слиплись после дождя…

Этой внимательной точностью Тургенев существенно отличается не только от предшествующей литературной традиции, но и от ему современной, исключая авторов тематически специальных произведений (С. Т. Аксаков, Е. Э. Дриянский, Ф А. Арсеньев), ни в какое сравнение с ним не идет не только Достоевский, у которого растут неопределенных семейств «кусты», «цветочки» и поют