Слово – вещь – мир: от Пушкина до Толстого - Александр Павлович Чудаков

своим авторством) <…> и наконец, чтобы мизерии, противоречия и нелепости жизненные не выставляли себя напоказ и не кокетничали своим безобразием, как это у вас иногда бывает, а ложились удивительно обыкновенно, не подозревая, чтобы можно было на них смотреть» [131].

Иногда субъектно-рефлективные пассажи сильно разрастаются, являя сложный сплав разнообразных чувств автора-рассказчика. «Читатель, знакомы ли тебе те небольшие дворянские усадьбы, которыми двадцать пять – тридцать лет тому назад изобиловала наша великорусская Украина? Теперь они попадаются редко, а лет через десять и последние из них, пожалуй, исчезнут бесследно. Проточный пруд, заросший лозником и камышами <…> за прудом сад с аллеями лип, этой красы и чести наших черноземных равнин <…> наконец, господский дом, одноэтажный, на кирпичном фундаменте, с зеленоватыми стеклами в узких рамах, с покатой, некогда крашенной крышей, с балкончиком, из которого выпадали кувшинообразные перила <…>. В самом доме все немножко набок, немножко расшаталось – а ничего! Стоит крепко и держит тепло: печи что твои слоны, мебель сбродная, домодельщина <…> в углу столовой громадные английские часы в виде башни <…>. Ничего, жить можно – и даже очень недурно жить» («Бригадир»).

Совершенно ту же стороннюю позицию занимает и рассказчик, когда он является действующим лицом, принадлежит к описываемой среде и к тому же времени: «Башмаки носил без каблуков и пудрился ежедневно, что в провинции тогда считалось большой редкостью» («Часы»). Рассказчик-посредник превращен в такого же наблюдателя, внимательного к виду и форме, истории быта и нравов – и своему восприятию всего этого, как и автор-рассказчик.

Насколько автор-рассказчик пассивен как участник событий (так пошло с «Записок охотника»), настолько он активен как наблюдатель, неутомимо смотрящий, слушающий (иногда и подслушивающий) и все примечающий. Даже в случаях, когда рассказчик сам принимает участие в событиях, его главная роль та же. Тургеневский рассказчик любого типа – визионер по призванию и сути. Вещный и событийный мир для него не место приложения сил, не арена, где он выступает как равный с прочими состязатель, но поле художнического наблюдения и повод к рефлексии и медитации.

Наблюдательский, близкий к реальным формам и фактам характер таланта Тургенева отмечали многие критики и исследователи, начиная с Белинского [132]. «Очевидно, что Тургенев – романист-художник выходит из Тургенева – наблюдателя-портретиста», – писал М. Л. Гофман, подчеркивая «перевес памяти наблюдателя над воображением художника» [133]. А. Мазон считал, что Тургенев «своим творчеством <…> скорее обязан наблюдениям, чем вымыслу» [134]. Это вполне согласуется с собственными признаниями художника: «Не обладая большою долею свободной изобразительности, я всегда нуждался в данной почве, по которой я бы мог твердо ступать ногами» (XIV, 97).

Из двух главных составных элементов авторской интенциальности у Тургенева – рефлексии и наблюдательства – главенствует последнее. В отличие от первой в наблюдательстве его не было пассивной созерцательности – это было визионерство страстное, в ненасыщаемости которого крылись живая точность и необычайная отзывчивость художника, запечатлевающего не только твердое, социально устоявшееся, но и уходящее, но и нарождающееся; под его пером «современность тотчас же становится документированной историей» [135].

7

В заключение несколько замечаний об изображении внутреннего мира и о сюжете – сферах, нерассматриваемых подробно в данной статье; иллюстрации, привлеченные из них, призваны лишь показать справедливость и здесь основного принципа тургеневской прозы.

Визионерский характер авторской субъективности соблазнительно связать с особой любовью Тургенева к изображению внутреннего мира через внешние проявления – такой способ критика неоднократно объявляла у него господствующим. Но, конечно, этот способ был лишь одним из многих у писателя, наследовавшего весь арсенал психологического анализа литературной традиции [136]. В области изображения психологии важнее вторая сторона – его авторская рефлексия.

Не раз говорилось об отсутствии непрерывности психического потока в прозе Тургенева. Дело, однако, не в собственно прерывности, а в ее характере. Этот поток все время перебивается автором, сопровождающим каждое уловленное движение души своим высказыванием: «К вечеру жажда мести разгорелась в нем до исступления, и он, добродушный и слабый человек, с лихорадочным нетерпением дождался ночи <…>. И махнул рукой на все… Если бы он был рожден с душой недоброй, в это мгновенье он мог бы сделаться злодеем, но зло не было свойственным Акиму…» («Постоялый двор»); «Она сидела не шевелясь; ей казалось, что какие-то темные волны без плеска сомкнулись над ее головой, и она шла ко дну, застывая и немея. Всякому тяжело первое разочарование; но для души искренней, не желавшей обманывать себя, чуждой легкомыслия и преувеличения, оно почти нестерпимо <…>. Слезы навернулись на глазах Натальи. Не всегда благотворны бывают слезы. Отрадны и целебны они, когда, долго накипев в груди, потекут они наконец <…>. Но есть слезы холодные, скупо льющиеся слезы: их по капле выдавливает из сердца тяжелым и недвижным бременем налегшее на него горе; они безотрадны и не приносят облегчения. Нужда плачет такими слезами, и тот еще не был несчастлив, кто не проливал их. Наталья узнала их в этот день» («Рудин»). Эти рассуждения – экстракт житейской мудрости, почти афоризмы. Так от конкретной ситуации и психологии героини тотчас же перебрасывается мост опять-таки к автору, к его пониманию и трактовке.

Еще далее от самодвижения психических процессов изображение внутреннего мира в рассказе от первого лица, и еще открытее в них стороннее руководительство их выявлением. В центре внимания снова оказывается не объект, но воспринимающий субъект. Отчетливо это проявляется, например, в характеристиках, объединяющих внешнее и внутреннее. Явственно это показывают материалы творческой истории. Еще первым публикатором тургеневских «формулярных списков» было замечено, что такие списки автор «обычно включает почти без изменения в окончательную редакцию произведения. Биографические заметки действующих лиц, в частности, воспроизводятся с небольшими дополнениями или легкими изменениями, и мы как бы слышим голос рассказчика, приводящего в порядок свои воспоминания» [137]. Главное, что делает Тургенев, превращая формуляр в характеристику, – это насыщение его рефлексией рассказчика, призванной не столько прояснить и уточнить объективные качества портретируемого, сколько сообщить о впечатлении, произведенном ими на рассказчика. Такое сообщение, например, вводится перед характеристикой главного героя рассказа «Степной король Лир»: «Едва ли не самым резким впечатлением того уже далекого времени осталась в моей памяти фигура нашего ближайшего соседа, некоего Мартына Петровича Харлова. Да и трудно было бы изгладиться тому впечатлению…» Подчеркнутой эмоциональной оценкой-впечатлением рассказчика сопровождаются и прочие детали характеристики: «Помнится, я без некоторого почтительного ужаса не мог взирать…», «Но особенно поражала меня…», «Можно было подумать…» (X, 187 и ср. X, 376–377).

Очень точно и ядовито подметил эту черту Достоевский во второй своей пародии на Тургенева в «Бесах» – на