Слово – вещь – мир: от Пушкина до Толстого - Александр Павлович Чудаков

этих словах – авторский курсив выражает отношение именно автора, не доверяющего читателю и боящегося оставить его без своего руководительства. Иногда Тургенев не ограничивается курсивом, давая к слову свой социальный или лингвистический комментарий. «– Булки все поразобравшись, – ответил ему Онисим, природный петербуржец, странной игрою случая занесенный в самую глушь южной России» («Петушков»). «Здесь Тургенев, – замечал по этому поводу В. В. Виноградов, – в соответствии с общей тенденцией своего стиля – точно обозначить социально-речевую принадлежность и локализацию слова или выражения – характеризует Онисима как природного петербуржца формой деепричастия „поразобравшись” в функции прош. вр. „поразобрались” или перфекта „поразобраны”» [111].

Рассматривая проблему авторской модальности в повествовании, нельзя обминуть вопрос о несобственно-прямой речи, со времен Пушкина в русской литературе являющейся важнейшим средством выражения соотношений интенций автора и героя. При существовании разных мнений на характер и распространенность несобственно-прямой речи у Тургенева, в том числе и отмечающих ее количественный рост в его прозе [112], все же трудно утверждать, чтобы это был процесс ясный и очевидный; в «Кларе Милич» ее не больше, чем в «Бретере». Да дело и не в количестве – в тургеневских романах можно довольно найти больших отрезков повествования, целиком представляющих собою чистейшую несобственно-прямую речь. Суть в том, что у Тургенева нет тех ее сложных и напряженных форм, которые мы находим у Достоевского и Толстого, когда «язык автора, беспрестанно меняясь в своей экспрессивной окраске, как бы просвечивая приемами мысли, восприятия и выражения описываемых героев» [113], создает многопланное или полисубъектное повествование. Из писателей своего поколения он здесь ближе всего к Гончарову, у которого «речь персонажей, переведенная в форму несобственной прямой речи, слабо индивидуализирована и отличается высокой степенью литературно-книжной обработанности, плавностью, мерностью, спокойствием» [114].

Форма несобственно-прямой речи с ее потенциальной самостоятельностью чужих голосов, приглушенностью авторского и его готовностью к впитыванию слов персонажей не очень Тургеневу годилась. Ему была нужна не сложная игра чужим словом с многослойным смыслонаполнением, но открытое цитирование такого слова с обнажением авторской позиции по отношению к нему.

Не случайно столь важное место в романах Тургенева занимает даже не косвенная речь, а вообще удаленный от речевых форм персонажей авторский пересказ. Он используется в случаях сюжетно или характеристически важных – подобные места Тургенев никогда не оставлял без авторского присмотра. Таков подробный пересказ разговора Паншина и Лаврецкого в XXXIII главе «Дворянского гнезда» – разговора, существенного как для характеристики обоих героев, так и для прояснения основных идеологических акцентов романа. Формулировок, восходящих к речи героев, хотя бы даже в косвенной форме, здесь почти нет, но господствует авторское переложение, дается своеобразный смысловой экстракт: «Лаврецкий отстаивал молодость и самостоятельность России, отдавал себя, свое поколение на жертву, – но заступался за новых людей, за их убеждения и желания; Паншин возражал раздражительно и резко, объявил, что умные люди должны все переделать <…>. Лаврецкий <…> доказал ему невозможность скачков и надменных переделок с высоты чиновничьего самосознания <…>, привел в пример свое собственное воспитание, требовал прежде всего признания народной правды <…>, не отклонился, наконец, от заслуженного, по его мнению, упрека в легкомысленной растрате времени и сил».

К такому же пересказу прибегает Тургенев при изображении весьма значащей для сюжета «Рудина» сцены – показа ораторского искусства Рудина при первом его появлении. Впрочем, здесь и содержание самой речи передается очень мало – настолько важнее для автора дать ее характеристику и оценку. «Рудин владел едва ли не высшей тайной – музыкой красноречия <…>. Все мысли Рудина казались обращенными в будущее; это придавало им что-то стремительное и молодое…» Часто пересказ сочетается с цитатами – оговоренными и оцененными: «Он говорил довольно долго, с небрежной самоуверенностью разрешая все затруднения и, как фокусник шарами, играя самыми важными административными и политическими вопросами. Выражения: „Вот, что я бы сделал, если бы я был правительством”; „Вы, как умный человек, тотчас со мною согласитесь”, – не сходили у него с языка» («Дворянское гнездо»). Такое смешение еще более усиливает повествовательную авторитарность.

Повествование произведений Тургенева в третьем лице целиком субъективно, пронизано авторскими интенциями во всех его элементах; оно близко к форме Icherzählung, повествованию с персонифицированным рассказчиком.

3

Как же строится у Тургенева повествование от первого лица? Для каких целей он его использует?

В русской литературной традиции рассказ от первого лица (сказ в широком смысле) использовался, во-первых, «ради чужого голоса, голоса социально определенного, приносящего с собой ряд точек зрения и оценок, которые именно нужны автору» [115], ради введения чужого слова – профессионального, диалектного, узкосословного.

Этой цели Тургенев вполне чужд. «Нуждаясь в фикции рассказчика, – замечал Вл. Фишер, – Тургенев, с другой стороны, не желает стеснять себя манерой рассказчика» [116]. Об этом же позже говорил М. Бахтин: «Вводя рассказчика, Тургенев в большинстве случаев вовсе не стилизует чужой индивидуальной и социальной манеры рассказывания. Например, рассказ в „Андрее Колосове” – рассказ интеллигентного литературного человека тургеневского круга. Так рассказал бы и он сам <…>. Поэтому он избирал рассказчика из своего социального круга. Такой рассказчик неизбежно должен был говорить языком литературным» [117].

Сказ применялся, во-вторых, ради устного слова, для выдвижения на передний план тех явлений языка, «которые естественно отступают на второй план в фабульных жанрах или в жанрах описательно-изобразительных» [118]. Такой сказ «имеет тенденцию не просто повествовать, не просто говорить, но мимически и артикуляционно воспроизводить – слова и предложения выбираются и сцепляются не по принципу только логической речи, а больше по принципу речи выразительной <…>. Звуковая оболочка слова, его акустическая характеристика становится <…> значительной независимо от логического и вещественного значения» [119]. Такого сказа – собственно сказа, в узком смысле слова, – у Тургенева тоже нет. Элементы устной речи включаются в его вещи от первого лица в очень скромных размерах, инвентарь ее ограничен. По составу он не больше того набора вопросов, восклицаний, обращений, некоторых инверсий, тонкого слоя разговорной лексики – всего, что мы находим и в произведениях Тургенева в третьем лице.

В-третьих, рассказ от первого лица применяется в случаях художественной необходимости ограничений – не только речевых, но и всяких иных. Например, когда изображаемое не выходит за границы определенного сознания (рассказ от лица ребенка, собаки, лошади) или когда писателю для определенных художественных целей нужно исключить какую-либо сферу изображения – не давать «литературных» пейзажей и вообще описаний, «не знать», что думает персонаж, и об этом только «догадываться» по его жестам, мимике и т. п. Эту третью возможность Тургенев тоже использует очень мало. Его рассказчики не отказываются от литературной манеры описания; им автор