Великий образ не имеет формы, или Через живопись – к не-объекту - Франсуа Жульен

бесконечной трансформации вещей («не уходит туда, куда идет», – гениально комментирует Ван Би), а сохраняет свою единую состоятельность: отсюда – «возвращение» к извечному. В этой непрерывной трансформации качеств каждый термин служит как раз таки не «термином», определяющим и «завершающим»[34] смысл, а передаточным пунктом. Каждый следующий термин не превосходит предшествующий и даже не говорит больше, а подхватывает то, что в предшествующем термине терялось, и тем самым спасает его от определенности, в которой он готов был увязнуть, – раз-определяет его (в привативном значении приставки раз–, выше использованной нами в слове «разображение»). И тем самым приостанавливает спецификацию, без конца ее откладывая, сохраняя смысл открытым.

Называем ли мы великим дао или рассуждаем о великом образе, так или иначе всё говорит нам о том, что «великий» в данном случае не может быть противоположностью «малого». Более того, как говорилось, что дао может быть названо «великим», так можно сказать и что дао тяготеет к «малому». Великим его можно назвать потому, что, удерживаясь прежде актуализации вещей, оно в то же время распространяется всюду, не позволяя ни ограничить, ни запереть себя: «Великий путь разливается всюду, / Он может идти и вправо, и влево» (§ 34); и еще потому, что все существа, теряя индивидуальность и растворяясь, возвращаются в то извечное, что бесконечно приемлет их, – таковы воды рек и ручьев, теряющиеся в океане. Поскольку же он постоянно ведет к жизни («но не видит в этом своей заслуги»), постоянно растит существ («но не кичится господством над ними»), дело в том, толкует комментатор, что он «никогда не имеет желания» и не старается «распространиться на них»: воздерживающееся, таким образом, от всякого расширения господства, дао может быть «названо» и помещено «внутри малого». Само то, что о нем можно сказать как «великое», так и «малое», как раз и позволяет с полным основанием назвать его «великим». «Великий» в этом смысле – применительно к дао или к великому образу – означает: обнимающий различные возможности и заключающий в себе все точки зрения. «Великий» – значит: открытый тому и другому, не исключающий. В этом термине, в этом пределе беспредельно высказывается сосуществование прежде того, что, актуализируясь, начинает различаться и противопоставляться. Иными словами, «величие» есть полнота совозможного. Когда «великий путь» «потерян», мы начинаем разделять и специфицировать – принимаемся различать добродетели, отличать «человечность» от «справедливости» и т. д. (§ 18). Но пока дао неприкосновенно и пока первенствует величие, эти качества не выявляются, а остаются смешанными; они нераздельно входят в «природу», и мы даже не воспринимаем их как качества. Вторя «смутному», которое говорит о неопределенности извечного, «величие» дао или великого образа говорит о раз-определенности, которая с максимальной широтой обнимает определенности и с-мешивает их. Короче говоря, имя «великое» ценно как наименее ограничительное: оно менее всех прочих специфицирует, менее всех прочих сковывает, менее всех прочих замыкает.

Если «великое», обнимая как нельзя больше, как нельзя меньше различает, то вполне логично допустить, что оно растворяет в себе всякое отношение сходства (с чем бы то ни было частным). Или, во всяком случае, «кажется» его растворяющим:

Все говорят, что мое дао – великое,

Но кажется непохожим.

Именно потому, что оно великое,

Оно и кажется непохожим.

Если бы оно было похожим,

То давно бы уже измельчало.

(§ 67)

Всякое сходство – это сходство с чем-то (частным) в некоем (определенном) аспекте: сходство предполагает одновременно индивидуацию и спецификацию, и потому, как только появляется сходство, величие теряется, сводясь к отличию. Соответственно, как только образ становится похожим, как только он становится частным образом, он уже не может быть великим. Однако Лао-цзы, по-моему, на этом не останавливается: дао, говорит он дословно, есть «кажущееся непохожим». Оно не сводится к сходству, но и не лишает себя возможностей сходства – в самом деле, именно таков «великий образ»: в его «мутности», как Лао-цзы указывает выше (§ 14), есть место частному сущему, и, не поддаваясь ограничениям сходства, он тем не менее сходство не исключает, а лишь делает уклончивым. В этом смысле сходство – не столько качество (достигаемое или нет), сколько способность-емкость (действующая постоянно). Иначе говоря, поскольку оно остается виртуальным и избегает уточнения, его способность сходства представляет собой не атрибут, выражающий некий окончательно приобретенный результат («Посмотрите, как похож на этой картине поблескивающий шелк платья!»), а функцию, которая должна всякий раз исполниться заново («На что похожи эти бархатистые мазки – на бахромчатый край облака, или на взмах крыла, или на текстуру кожи, или?..»). Таким образом, расходясь с другими переводчиками, я склонен сохранить буквальный смысл выражения «кажущееся непохожим» (сы бу сяоb) и придать самое что ни на есть «великое» значение формуле: великий образ дао кажется непохожим (в этом его мутность). Он кажется, но не походит: его сходство остается открытым, ибо не ограничивается ничем конкретным, исключая всё остальное. Так его изображающая власть развертывается, хотя «он не имеет формы», и даже тем лучше развертывается оттого, что он не дает себе увязнуть ни в какой форме.

Ведь, когда дело касается образа, речь в конечном счете неизменно идет о власти: ценность придает образу его власть. То, что великий образ Лао-цзы похож, не будучи похожим, и, стало быть, не исключает ничего из сферы своей кажимости, позволяет ему заключать в себе и изображать собою максимально много, а это, в свою очередь, делает «великой» его изображающую власть. Не только в политическом смысле нужно читать следующую формулу (как нельзя, впрочем, ограничиваться в связи с нею и отсылкой к некоей шаманской подкладке даосизма, к магии – пусть и к «магии образов»):

Держите в руках великий образ,

И к вам прибудет весь мир.

(§ 35)

Этот «великий образ», уточняет комментатор, – «прародитель» природных образов, таких как звездные конфигурации в небе: стало быть, его нужно рассматривать как изображающую матрицу. Поскольку в нем ничто еще не разделяется и не противопоставляется, поскольку он способен принять в свою схожесть всех существ и всех их на равных со-держит в своем преддверии, ни одному «не выказывая пристрастия», он обладает властью «привести к себе мир». Но какова природа этой власти привлечения или каково ее воздействие? Ведь речь явно не может идти о власти притяжения (действующей посредством силы), тем более – о власти чарующей или захватывающей, подобно музыке или накрытому столу, что «останавливает путника» (там же). Напротив, великий образ – «блёклый», то есть он растворяет в себе