Измена. На бис! - Ася Вернадская

минут. И я больше её не видел. — Арсений сделал эффектную паузу, давая словам осесть. — А теперь слушай меня внимательно. Мне звонила Мария Витальевна. Ты нанесла Милане телесные повреждения. Я уже говорил с нашим юристом. Это уголовно наказуемо. Статья 116. Она может подать заявление. И она подаст, если ты не успокоишься. Особенно после твоего... спектакля в раздевалке. Ты поняла? Ты влипла в историю, а я пытаюсь тебя вытащить!

Он перекладывал вину. Вот так. Мастерски, как шахматист, делающий виртуозный ход.

— Вытащить? Ещё скажи, что мне придётся извиниться перед ней после рассказа о том, как она ебётся с моим мужем? Нет, Арсений. Даже не думай.

В трубке воцарилась тишина. Даже джаз замолчал. Он выключил музыку.

— Об этом поговорим позже. Сейчас соберись. У тебя завтра... нет, уже сегодня, гастроли. Самолёт в девять утра. Я всё решу с Миланой. Успокойся. Выспись. Я позвоню тебе перед вылетом.

Щёлк. Гудки.

Арсений бросил трубку. Он снова всё перевернул. В животе скрутило от тошноты. Я побрела в ванную, уткнулась лицом в ладони, полные ледяной воды. Потом выпрямилась, посмотрела на своё отражение в зеркале. Серые глаза, огромные на бледном лице. Растрёпанные волосы. И эта зияющая, пурпурная отметина на скуле — печать сегодняшнего вечера.

«Не плачь, — сказала я отражению. — Не смей плакать».

Резкий звук захлопнувшейся входной двери заставил вздрогнуть.

Глава 20

— Ада, ты дома?

Это была Катя. Её шаги приблизились, замерли на пороге.

— Божечки… Детка, что с тобой? Кто это тебя?..

Она не договорила, просто обняла. И я разревелась. Прямо у неё на плече. Выложила всё. Про раздевалку, про слова Миланы, про его враньё, про угрозу статьей.

— Сволочи. Оба. И муженёк твой, и проститутка эта низкопробная. Боже… Какой же он всё-таки мерзотный, расчётливый ублюдок.

Она потащила меня на кухню, поставила чайник. А я сидела на стуле и смотрела в одну точку.

— И что теперь? — спросила Катя, ставя передо мной кружку. — Собираешься простить? Проглотишь?

— Нет, — ответила я слишком быстро, резко. — Но я уезжаю. На гастроли. Нахуй отсюда. В Нижний Новгород. Две недели минимум. А дальше видно будет.

— Правильно, — Катя кивнула. — Сваливай. Оттанцуй всё это на сцене. Выплесни. А я тем временем… поговорю с кое-кем. Помнишь, я тебе говорила про того красавца-адвоката? Так вот, у его лучшего друга как раз практика по бракоразводным с подлыми мудаками.

Я молчала и с огромной любовью и благодарностью смотрела на свою лучшую подругу. Моя Катя. Мы дружим с первого класса. Она видела меня в самых жалких состояниях: с температурой сорок, с разбитым сердцем после первого предательства, с похмельем после выпускного. И вот мой очередной провал. И она снова здесь.

— Спасибо тебе за поддержку.

— Заткнись, — она махнула рукой. — Ещё ничего не сделали. Кстати… Твой папа звонил.

— Точно, у папы же скоро день рождения! — я на мгновение забыла обо всём. — Я обещала быть, но, чёрт, опять пропущу его праздник.

— Ада, послушай, — Катя села рядом со мной. — Может, стоит всё-таки рассказать папе? Он имеет право знать правду.

— Нет, — я покачала головой. — Пока не стоит. Он слишком переживает за меня. Пусть это останется между нами.

— Хорошо, — Катя обняла меня. — Но помни: ты не одна. Что бы ни случилось, я рядом.

— Знаю, — я прижалась к подруге. — Спасибо тебе.

— Не за что. А теперь давай собираться. Тебе нужно отдохнуть перед вылетом. И помни: мы со всем справимся. Отрежем Арсению все причиндалы секатором, если будет нужно!

— Спасибо тебе за всё. — я слабо улыбнулась.

— Глупости. Мы же подруги. А подруги всегда поддерживают друг друга, — Катя улыбнулась в ответ.

Я поднялась, пошла в маленькую спальню, включила свет. Комната была такой же, как и три года назад, до замужества. Узкая кровать. Книжная полка, забитая старыми романами и сборниками стихов. Постер «Унесённых призраками» над кроватью. На тумбочке — фотография мамы. Она улыбалась, молодая, красивая, с сине-серыми глазами, которые я унаследовала.

Я откашлялась, промокнула глаза салфеткой, стараясь дышать ровно.

Набрала номер папы. Он снял на первом гудке.

— Доченька? Ты цела?

— Цела, пап. Прости, что заставила волноваться. Я... я не специально.

— Да брось ты, — он махнул рукой, я слышала этот жест по телефону. — Я просто звонил тебе, а ты не брала трубку, волновался. У тебя всё в порядке? Ты помнишь, что у меня день рождения скоро? Я очень бы хотел тебя видеть! Посидим все вместе по-семейному.

— Папочка, мне очень жаль, но я уезжаю. На гастроли. Утром.

— Ну ничего страшного! Карьера превыше всего! Слушай... о дне рождения не думай. Это ерунда. Мы потом, когда ты вернёшься, отпразднуем вдвойне. Лика пирогов напечёт. Ты её малиновый любишь? — Он говорил быстро, перескакивая с темы на тему, лишь бы заполнить паузу. — Ты просто… помни: что бы ни случилось, твой дом здесь. Всегда. Поняла?

— Поняла, пап.

— И Ада... — его голос стал очень тихим, почти шёпотом. — Ты сильная. Сильнее, чем думаешь. Не давай никому сломать себя. Ни-ко-му.

После его слов стало чуть легче. И в тысячу раз больнее. Потому что я снова его подводила. Вечно где-то далеко, вечно в разъездах, вечно «пап, я не могу, у меня репетиция, гастроли, спектакль». А он ждал. И старел.

Я скинула трубку, положила телефон на стол. Я смотрела на экран, но тишина давила. Арсений даже не написал. Ни «где ты», ни «давай поговорим». Ничего.

Я легла на кровать, не раздеваясь. Лёжа на спине, смотрела в потолок. Тело ныло от усталости, от адреналина, который теперь уходил, оставляя после себя пустоту и дрожь в коленях. Скула пульсировала. Приложила к ней холодную ладонь.

Полгода, думала я, глядя в потолок. Полгода назад были гастроли в Токио. Присылала ему фотографии сакуры. Он писал: «Скучаю ужасно. Возвращайся скорее». А в это время... в это время она была в нашей постели. Возможно, в ту самую минуту, когда я фотографировала храм в Киото, он