Измена. На бис! - Ася Вернадская

ним его низкое, хриплое, удовлетворённое рычание. Этот звук раньше был финальной точкой нашей близости, знаком полного доверия и отдачи. Теперь он принадлежал им. Он звучал здесь, в этой комнате, как плевок в лицо всем нашим годам, всем словам, всем клятвам.

Всё. Конец.

Это стало спусковым крючком для меня.

Я отшатнулась от двери… В глазах потемнело. Я развернулась и побежала, не помня себя. В этот момент не думала, не соображала. В прихожей практически на бегу надела сапоги, застёгивать не стала, схватила коробку с тортом и пулей вылетела за дверь. Выдохнуть смогла только тогда, когда дверь за мной закрылась практически без звука.

Я бежала по снегу к калитке, прижимая к груди коробку и телефон с семейным порно. Отличный сюжет для анекдота. Только плакать хочется. Или орать. Или и то, и другое сразу. Единственной мыслью, которая крутилась в голове, была: «Папа, родной. Боже, что я скажу папе?» Но ответа не было.

Глава 24

За пару кварталов до дома машина упёрлась в глухую пробку. Такси застыло, мотор нервно вздыхал на холостых. Время шло, а мы не двигались ни на сантиметр.

Я больше не могла ждать. Каждая секунда в этой железной коробке душила меня. Оплатила поездку.

— Всё, я выхожу.

Решила пройти оставшееся расстояние пешком — я не могла ждать, хотела домой.

Холодный ветер хлестал по лицу, но я его не чувствовала. Он выл в ушах, сливаясь с гулом в собственной голове. Ноги несли меня по тротуару сами, автоматически сворачивая в знакомые дворы, будто тело, отключившее разум, помнило единственно верный путь к спасению. В мою квартиру. К Кате. В руках я бессмысленно сжимала коробку от торта. Бумага размокла от снега и проминалась под пальцами. Папин подарок, который я так тщательно выбирала утром, теперь был размазан по крышке в жуткую, сладкую кашу. Пиздец в коробочке. С розочками, мать его. Пап… Прости. Твоя дура-дочь хотела подарить тебе праздник, а получилась вон такая хероверть.

Мой палец не отрывался от кнопки звонка. Нажимал снова и снова, выколачивая из него бесконечную, пронзительную трель. Мне было жизненно необходимо войти. Сейчас. Сию секунду.

Я вбивала себе в голову, что эти стены — моё единственное спасение. Что стоит только переступить порог, запереть дверь на все замки, и кошмар исчезнет. Я смогу отдышаться. Смогу заставить себя забыть ту картинку, которая навсегда запечатлелась в моей памяти.

— Ада? Ты что, рехнулась?! — Катя открыла дверь с половником в руке, с кухни повеяло запахом бульона, явно на плите готовился ужин. Она замерла, будто увидела призрак. Взгляд её, быстрый и цепкий, побежал по моему лицу — бледному, с размазанной тушью, по грязным сапогам, по мятой коробке в руках. — Боже… Что опять? Что случилось? Ты же на гастролях должна быть!

Я не ответила. Во рту пересохло, связки не слушались. Я просто молча вошла в прихожую и закрыла за собой спасительную дверь. Быстрым движением достала из кармана джинсов телефон. Мои пальцы, холодные и одеревеневшие, с трудом пролистали галерею до последних снимков. Фотографии, сделанные наспех в полумраке коридора. Я протянула Кате телефон.

Катя медленно взяла его, отложив половник на тумбу. На её лице сначала было просто недоумение. Потом она начала прищуриваться и вглядываться в экран. Она увеличивала изображение, смотрела, снова увеличивала, листая снимок за снимком. Цвет с её лица уходил. Губы плотно сжались в тонкую белую нитку.

— Это… В папином доме?

Я кивнула.

— Сука. Сука рыжая. И этот… этот подлый гадёныш. Под крышей твоего отца. Пока он… — она резко, словно очнувшись, подняла на меня взгляд. — Ты папе звонила? Ты ему сказала?

— Нет, — прошептала я. — Я сбежала оттуда. Я не могла…

— Дура! Ты должна была сразу набрать его! Как только ушла оттуда! Сейчас же позвони! Сейчас, Ада, ты слышишь меня? Он должен знать это!

— Не могу! Кать, ты не понимаешь… У него сегодня день рождения. Шестьдесят пять. Юбилей, понимаешь? Я не могу… не могу в этот день. Его сердце… оно не выдержит такого удара. Не выдержит. Я должна подумать, как ему сказать.

— Его сердце не выдержит, если он узнает позже от кого-то другого! Или если завтра же, готовя ему кофе, эта тварь сама не выложит всё, изворачиваясь! Или если этот ублюдок Арсений не начнёт что-то подозревать и не нанесёт упреждающий удар! — Катя стремительно закрыла расстояние между нами, схватила меня за плечи, заставила посмотреть на себя. — Слушай меня. Я не сидела сложа руки, пока ты была на гастролях. Я поговорила с тем адвокатом. Помнишь, о ком я тебе говорила? Друг того красавчика?

Я бессмысленно кивнула, с трудом соображая.

— Я ему всё рассказала. Всю историю с Миланой, с угрозами. И он назначил встречу. На завтра. В два часа дня. Он хочет посмотреть всё, что у тебя есть. Всё, Ада. Всю переписку, все голосовые, все… вот это, — она ткнула пальцем в экран моего телефона, всё ещё зажатого в её другой руке. — Это, детка, прямое доказательство измены. Это основание для того, чтобы стереть Арсения в порошок в суде. Но первое, что надо сделать — это поставить в известность твоего отца. Он не посторонний. Он потерпевшая сторона тоже. Он имеет право знать.

— Сегодня нет! — упрямо, как загнанный зверь, повторила я, чувствуя, как на глаза снова накатывают предательские, горячие слёзы. Они текли по щекам, смешиваясь с дорожками от прошлых. — Я не могу. Я не разрушу ему этот день. Не смогу.

Катя смотрела на меня долго, её взгляд смягчался, ярость в нём постепенно сменялась бесконечной жалостью. Она видела, что я на грани, что ещё одно слово, и я рассыплюсь. Она вздохнула глубоко и обняла меня. Нежно, крепко, прижав мою голову к своему плечу.

— Ладно. Ладно, дуреха моя. Не сегодня. Мы дадим ему сегодня вечер спокойствия. Но завтра — обязательно. После встречи с адвокатом, вечером. Ты пойдёшь к нему или позвонишь и всё расскажешь. Всё. Пообещай мне. Не откладывай.

— Обещаю, — прошептала я, вытирая слёзы об её хлопковую футболку.

Она накормила меня горячим супом. Я ела автоматически, не чувствуя вкуса, просто выполняя команду, глотая ложку за ложкой, пока тарелка не опустела. Потом она отвела меня в мою спальню. Достала из шкафа мою тёплую пижаму.

— Спи. Хотя бы попробуй. Завтра — сложный