Измена. На бис! - Ася Вернадская

всё ещё держа в руках коробку. Чёрт. Ну конечно. Мы планируем, а жизнь всегда вносит свои коррективы. Наверное, тренировку отменили. Или она вернулась раньше. Ладно, пусть. Может, это даже к лучшему. Мы вместе украсим квартиру, она поможет. Лика всё же хозяйка в доме, она знает, где у папы хранятся свечи и праздничная скатерть.

Поставив торт на дубовую тумбочку в прихожей, я осторожно освободила руки. Сапоги сняла, оставив у двери. Надо было предупредить Лику, что я здесь, не напугать её. Я сделала несколько шагов по коридору, к арке, ведущей в гостиную.

Голос раздался снова. Ближе. Теперь я поняла, что он доносится точно из спальни.

— …Милый, нельзя же так, ты с ума сошёл!.. Он может неожиданно…

— Расслабься. Тебе понравится.

Мужской голос. Часть слов не могла разобрать. Но это точно не папа.

Нет. Нет, это невозможно. Это просто игра разума. От нервов, от бессонницы, от постоянного внутреннего напряжения. Может, телевизор? Сотни вариантов промелькнули в голове за долю секунды, пытаясь найти хоть какое-то логичное, небезумное объяснение. В то, что Лика может изменять папе, не хотелось верить.

Но ноги, будто отделившись от тела, уже несли меня вперёд. Медленно, неслышно, как во сне, где ты не можешь управлять своим движением. Шаг. Ещё шаг. Коридор казался бесконечно длинным. Дверь в спальню была приоткрыта. Всего на пару сантиметров. Щель. За которой скрывалось что-то, на что, я чувствовала, смотреть нельзя. Но я не могла остановиться.

Я подошла вплотную. Мой взгляд уткнулся в узкую полоску света, вырывающуюся из комнаты.

Глава 23

Сначала я увидела Ликины волосы. Ярко-рыжие, рассыпавшиеся по светлой подушке. Они были растрёпаны, несколько прядей прилипли к вспотевшему лбу. Потом я увидела её лицо. Глаза закрыты, губы, подкрашенные её любимой яркой помадой, полуоткрыты. На лице было выражение полного блаженства. Она лежала на спине, на лоскутном одеяле, которое много лет назад связала моя мама.

А над ней… Над ней было тело мужчины. Спина. Широкая, мускулистая, знакомая мне до каждой родинки, до каждого шрама от давнишней поездки на сноуборде. Я бы узнала её из тысячи. Я целовала каждый её сантиметр, проводила по ней пальцами. Спина мужчины была напряжена, мышцы играли под кожей в такт ритмичным, грубым толчкам его бёдер. Его рука, которая когда-то так нежно касалась моего лица, сейчас впивалась в бедро Лики, оставляя на белой коже красные отметины.

Лика, блядь, трахалась с моим мужем. Сука. Мерзкая, рыжая сука.

Звуки. Боже, эти звуки. Похабные, влажные, отталкивающие и в то же время логичные в процессе. Они наполняли комнату, этот священный, папин уголок, превращая его в публичный дом. Я пыталась вдохнуть, но лёгкие не слушались, как будто их сдавили стальным обручем. Медленный, липкий жар сменился дрожью.

Это был не сон. Это была реальность, более чудовищная, чем самый страшный кошмар. Здесь не было возможности проснуться.

Я видела, как Арсений наклоняется к ней. Как его губы находят её рот. Целуют с такой жадной страстью, с такой интимной нежностью. Я видела, как его свободная рука скользит по её животу, движется ниже… Знакомая дрожь пробежала по его спине. Она всегда говорила мне, что он на пределе.Скучал, блядь, — прошипело у меня внутри. —Скучал, сука, именно так и вижу.

Я зажмурилась, резко открыла глаза. Но картинка не исчезала. Она навсегда выжглась на сетчатке. И как часто он бывал здесь? С ней? Под крышей дома моего отца? Пока папа, доверчивый, занятый своей работой папа…

Мысль о нём, об отце, пронзила меня насквозь. Бедный, бедный папочка. Его сердце такого не выдержит. Это было уже не просто предательство меня. Это было предательствоего. Его лучшего друга, почти сына, которого он принял в семью, которому доверял. И его жены. В его доме. На его кровати. На одеяле, связанном руками его умершей жены.

Что делать, когда земля уходит из-под ног? Когда исчезает не просто почва, а само пространство, в котором ты существовал? Ты цепляешься за призраки. Мой призрак был в прихожей. Торт. Папин торт. Надо просто взять его и уйти. Тихо, как пришла. Надеть сапоги, взять эту коробку с раздавленными надеждами, выйти и захлопнуть дверь. Сделать вид, что меня здесь не было. Что я ничего не видела. Сдержать в себе этот крик, это безумие, эту боль, унести с собой и где-нибудь в другом месте развалиться на части.

Но мои ноги стали тяжёлыми, чужими, вросли в паркет.

Что делать? Что вообще делать в такой ситуации?

Открыть дверь с ноги? Ворваться с криком? Выцарапать ей глаза, вцепиться ему в волосы, рвать, бить, крушить? Сцена мести, яркая и кровавая, промелькнула перед глазами и тут же рассыпалась. Я не могла. Во мне не было на это сил. Я еле стояла на ногах, надеясь просто не свалиться в обморок от увиденного.

Уйти? Просто развернуться и уйти? Сделать вид, что это мираж, кошмар наяву? Это казалось единственным логичным выходом. Сохранить остатки достоинства. Не дать им удовольствия видеть моё унижение.

И тогда… моя рука сама полезла в карман. Пальцы нащупали гладкий корпус телефона. Я не думала. Не планировала. Мой мозг отключился, остались только рефлексы.

Я достала телефон. Экран ослепил глаза в полумраке коридора. Я судорожно приглушила яркость, зажмуриваясь от страха. А вдруг они увидят свет?

Но они ничего не видели. Они были слишком поглощены друг другом.

Дрожащими пальцами я открыла камеру. Подняла аппарат. Я выключила звук и вспышку, чтобы ни в коем случае не выдать себя.

«Ну что, красивые, — мысленно прошипела я, наводя объектив на них. — Улыбочку. Для семейного альбома».

На экране, в бездушном цифровом обрамлении, запечатлелось то, на что мои глаза уже не могли смотреть. Лика в экстазе. Его тело в движении. Отвратительная сцена предательства.

Я нажала на кнопку «сфотографировать». Ещё один. И ещё. Я снимала, как фотограф, меняя угол, пытаясь поймать в кадр их лица. Его профиль, склонившийся к её шее. Её запрокинутое лицо, выражающее наслаждение.

Это было унизительно. Это было падение на самое дно. Но в тот момент это казалось единственной соломинкой, единственным доказательством, что я не схожу с ума, что это — реальность. Цифровое, неопровержимое доказательство. Чтобы Арсений не предъявлял потом, что мне всё просто показалось.

Снимки были сделаны. Телефон сунула обратно в карман. В груди колотилось сердце, готовое разорвать рёбра.

Из спальни донёсся новый звук. Её негромкий, сдавленный, полный того самого удовольствия стон. И сразу за