Двенадцать цезарей. Образы власти от Античности до современности - Мэри Бирд

формы для выпечки изображений императоров, ни великолепные резные изображения императора в облике египетского фараона (Рис. 2.11), ни те грубоватые картины, о которых сообщает римский грамматик Марк Корнелий Фронтон. И все же практически неизбежно приходится обращаться к идее, что за сходством некоторых скульптур стоит некий регулируемый процесс копирования, и эта логика имеет очевидные последствия для того, как искусствоведы распознают императорские лица.

2.11. На стенах египетского храма в Дендуре, построенного около 15 г. до н. э., Август несколько раз предстает в облике фараона. В этой росписи, некогда яркой, он находится справа и предлагает вино двум египетским богам. Иероглифы в овальных картушах (рамках) называют его «Автократор» (император) и «Цезарь», что обеспечивает гораздо более надежную идентификацию, нежели почти все его портреты в греко-римском стиле.

За последние сто лет это дало нам не столько новый метод идентификации портретов императоров, сколько новый инструмент в традиционном арсенале сравнения. Многие лица определялись на основе крошечных диагностических деталей, указывающих на происхождение от одной и той же центральной модели. В исключительных случаях все это кажется даже более абсурдным, нежели суета вокруг шеи Цезаря и его кадыка: идентификация может базироваться, например, на характерном формировании прядей волос над правым глазом статуи и почти игнорировать то, как скульптура выглядит в целом. Тем не менее в отличие от Юлия Цезаря, едва ли имеющего хотя бы один бесспорный портрет, корпус «абсолютно достоверных» и «очень вероятных» портретов его преемников насчитывает в общей сложности около двухсот изображений Августа (он здесь лидирует) и даже двадцать портретов молодого Александра Севера.[134]

Это не означает, что все римские правители после Цезаря имеют собственный «облик» в древнем и современном искусстве – это далеко не так. В ряду мраморных бюстов двенадцати светониевских цезарей почти так же отчетливо, как Юлий Цезарь, выделяется Нерон с характерным двойным подбородком и иногда зачатками колючей бороды. Точно так же нетрудно распознать юного и почти невероятно прекрасного Августа или зрелого «приземленного» Веспасиана (Рис. 2.12). Однако наблюдатели с разочарованием осознают определенное несоответствие между императорами, ярко описанными в литературе (как, например, Калигула), и их довольно безликими воплощениями в мраморе. Если не принимать во внимание детали прически, то ближайшие преемники Цезаря (и потенциальные наследники, не ставшие правителями) неотличимы друг от друга. Чтобы понять причину этого, мы должны обратиться к стилистическим новшествам периода и к стоящей за ними политике – к иному, введенному Августом стилю портретов, и радикально новому пониманию функции портретов в рамках императорской династии. Может быть, вся их суть и заключается в тщательно выстроенном сходстве (а различия случайны).

2.12. Голова Веспасиана, определенно принадлежащая человеку средних лет. Реалистичный стиль скульптуры и зрелый облик императора контрастируют с юношеским совершенством изображений правителей из предыдущей династии Юлиев-Клавдиев.

Цезарь Август и стиль династии Юлиев-Клавдиев

Какими бы ни были планы Юлия Цезаря на будущее, они погибли вместе с ним. Стабильную (хотя порой испытывавшую проблемы с преемственностью) систему единоличного правления в Римской империи выстроил Август. За пятнадцать лет гражданской войны, спровоцированной убийством Цезаря, этот молодой человек, тогда носивший имя Октавиан, прославился жестокостью и вероломством. Однако после победы произошла удивительная политическая трансформация: он превратился в ответственного государственного деятеля, получил новое звучное имя («Август» означает не больше и не меньше, как «священный, почитаемый») и воссел на троне на сорок с лишним лет. Он реформировал армию, оставив за собой командование, вложил огромные средства в перестройку столицы и помощь рядовым римлянам. Август избавился от несогласных и заставил бо́льшую часть элиты смириться с тем, что он контролирует все политические процессы. Каждый последующий император включал в свои официальные титулы не просто «Цезарь», а «Цезарь Август»: убитый диктатор, стоявший у истоков римской системы единоличного правления, соединился с осмотрительным политиком, разработавшим этот долгосрочный план.[135]

Однако существовала проблема, которую «хитрый старый гад» (как назвал Августа один из императоров, правивших гораздо позднее) так и не смог полностью решить – система престолонаследия. Естественно, он хотел, чтобы его власть стала наследственной, однако у него с Ливией Друзиллой не было общих детей, а несколько намеченных наследников умерли в раннем возрасте. В итоге после смерти Августа в 14 году императором стал усыновленный им Тиберий, сын Ливии от ее первого мужа Тиберия Клавдия Нерона; отсюда и название первой римской династии Юлиев-Клавдиев, отражающее ее смешанное происхождение от рода Октавиана Августа (Юлии) и рода отца Тиберия (Клавдии). Хотя в данном случае с трудностями удалось справиться, принципы престолонаследия в целом оставались туманными. В римском праве не использовался строгий принцип первородства: если вам хотелось унаследовать трон, то, конечно, было бы полезно оказаться на месте старшего сына правящего императора, однако это ничего не гарантировало. За первые сто лет империи ни один родной сын не унаследовал управление страной. Только в 79 году после Веспасиана на трон взошел Тит, и вряд ли можно считать простым совпадением то, что Веспасиан – единственный из первых двенадцати цезарей, в естественной смерти которого нет причин сомневаться. Во всех остальных случаях убийства, вынужденные самоубийства или просто слухи об отравлении (хотя они могут быть и необоснованными) указывают на то, что вопрос передачи власти связан с неопределенностью, тревогой и кризисом.

Таблица 1. Династические схемы Древнего Рима часто отличаются сложностью; многочисленные усыновления и повторные браки невозможно представить на одной странице. Эта таблица – намеренно упрощенное семейное древо двенадцати цезарей; фокус сделан на главных персонажах этой книги.

«Облик» нового типа императорских портретов неотделим от этой политической системы и имеет мало общего с персональными чертами самого Августа. Это заметно по сравнению с описанием Светония: на портретах нет неровных зубов, крючковатого носа и сросшихся бровей, которые биограф называет отличительными чертами императора. Еще более показательны ледяное совершенство образа, позаимствованное у статуй классического периода Древней Греции, и тот очевидный факт, что все скульптуры, созданные за сорок пять лет правления Августа, практически идентичны от найденной в Судане бронзовой головы, добытой в набеге на римскую провинцию Египет (Рис. 2.9), до статуи, обнаруженной на месте виллы Ливии под Римом (Рис. 2.10a). Это почти перевернутый сюжет «Портрета Дориана Грея»: в романе Оскара Уайльда портрет стареет, хотя герой остается молодым; в случае с Августом все наоборот: вплоть до самой смерти в 14 году в возрасте около семидесяти лет его все еще изображали молодым человеком. Сегодня это может казаться вежливой идеализацией, и мы тщетно ищем какие-либо признаки тех личных, динамичных отношений между человеком и изображением, которые считают –