Одиночка. Том 7 - Дмитрий Лим

которые я не читал, не собирался читать и, вероятно, никогда не прочитаю. На стене карта. Не географическая, а с разломами Новгорода и северо-западного региона, с красными точками, жёлтыми зонами и синими линиями, которые я не понимал.

Я сел в кресло, Катя напротив.

Мы молчали… с полминуты, ожидая вопросов. И вскоре Капризова не вытерпела:

— Тебя не было месяц, — сказала она. — А ты возвращаешься и говоришь, мол, потом объяснишь. Это так не работает, господин Громов.

— Я знаю.

— Нет, ты не знаешь, — Катя чуть подалась вперёд, и я увидел, как сжались её пальцы на подлокотнике кресла. Белые костяшки, напряжённые сухожилия, лёгкая дрожь. — Ты не знаешь, что я чувствовала. Ты не знаешь, что делала. Ты не знаешь, сколько раз я ходила к Усу и спрашивала: «Где он? Вы нашли его? Он жив?» И сколько раз он отвечал: «Нет». Где ты был, Громов?

Я отвёл взгляд. Не потому что мне было стыдно — мне не было стыдно, стыд был роскошью, которую я не мог себе позволить. Я отвёл взгляд, потому что не знал, с чего начать. С фактов? С ощущений? С системных уведомлений? С того, что я теперь — сто уровней и сто характеристик?

— В разломе, — сказал я. — Но не в том, в который мы ходили. В другом. В глубоком.

— Глубоком, — повторила Катя.

— Пустошь, — я произнёс это слово так, как оно заслуживало: с тяжёлым вздохом и лёгким желанием никогда больше его не произносить. — Это… место. Между мирами. Не разлом в привычном смысле, не зона, не данж, не инстанс. В общем, типа ада, а может, и помойки для всех системных. Там свои правила, своя физика, свои твари. Я провёл там… по моим ощущениям — два-три дня. По реальному времени — месяц.

Катя моргнула. Один раз. Медленно.

— Там время течёт иначе?

— Да.

— Но… как такое возможно⁈ Ведь время в разломах одинаково с нашим!

— Пустошь — это не обычный разлом, — я покачал головой. — Это… скажем так, это шов. Место, где реальности сшиты друг с другом, но нитки торчат. И если ты попадаешь в шов — ты можешь застрять. Надолго.

Я врал. Не полностью: факты были правильными, но подача была другой. Я не объяснял про систему, про переобновление, про кокон, про Тишину, про новый мир. Я давал Капризовой версию, которую она могла переварить: разлом, аномалия, искажение времени. То, с чем она была знакома. То, что укладывалось в её картину мира, хоть она уже и не системная.

И я видел, как она это переваривает. Её лицо менялось: брови чуть сдвинулись — обработка информации. Глаза чуть сузились — проверка на внутреннюю согласованность. Губы чуть сжались — формирование следующего вопроса. Моё восприятие читало её как открытую книгу, и это было одновременно удобно и неприятно, как читать чужие письма.

— Какие твари? — спросила она.

— Большие, — я пожал плечами. — Муравьи размером с трактор. Потом кое-что похуже. Я не вёл полевой дневник, Катя, я выживал.

— Выжил, — она кивнула. — Хорошо. Ты выжил. И вернулся. И изменился.

— Да.

— Насколько?

Я посмотрел на неё. Прямо, не отводя взгляда. И решил, что надо сказать часть правды. Не всю, не полную, не ту, которая звучала бы как признание в сумасшествии. Но часть. Потому что Катя заслуживала большего, чем отговорка про «аномальное искажение времени».

— Насколько… ну, как сказать, — начал я. — Ну не то чтобы сильно… В общем, я стал быстрее, сильнее, чувствительнее. Моё тело… — я посмотрел на свои руки, — отполировалось. Я хрен знает, как правильно сказать.

Про изменения тела из-за уровней я, так сказать, знал не понаслышке. Видел, что со мной происходило, но сейчас я был типа слишком идеальным.

— Ты собираешься мне рассказать, что произошло?

— Не сейчас. Мне нужно всё обдумать самому. Поймать суть. Понять, что я могу говорить, а что — нет.

Катя смотрела на меня долго. Потом выдохнула и откинулась на спинку кресла.

— Ладно. Два часа. Но после я задам вопросы, и ты ответишь. Не потому что я твой вассал, а потому что я заслужила.

— Заслужила, — кивнул я.

— Ещё одно, — Катя подняла палец. — Та женщина. Кравцова.

— Что о ней?

— Она сканировала тебя, когда ты входил. Я знаю, кто она, и общалась с ней, когда была системной. Правда, она не знает, что я другая. Ты же почувствовал⁈

— Да. И мне это не понравилось.

Катя кивнула и встала.

— Я внизу, — сказала она. — Если понадоблюсь — зови.

— Позову.

Первое, что я сделал, когда Катя вышла, открыл системный интерфейс. Золото, тепло, минимализм. Пять вкладок. Вопросительные знаки. Всё то же самое, что я видел в подземной башне.

Но сейчас мне нужна была не система. Мне нужна была легенда.

Я закрыл интерфейс и начал думать.

Факты, которые знали другие: я был в особняке Баранова. Произошла стычка. Все члены семьи Барановых погибли. Я пропал. Телефон не работал. Следы вели в никуда. Ни трупа, ни крови, ни свидетелей.

Факты, которых не знал никто: в момент стычки Юлия Баранова сделала что-то, я так и не понял, что именно, и меня затянуло. Не в разлом в привычном смысле, а в Пустошь. В шов между мирами. Там я провёл два-три дня по своему времени и месяц по реальному.

Проблема: «меня затянуло в шов между мирами» — это не объяснение, которое можно дать человеку из Совета Дворян. Даже если бы я хотел быть честным, а я не хотел, они бы либо не поверили, либо засмеяли, либо записали бы в протокол как бредовое показание и отправили на психиатрическую экспертизу.

Система была моим секретом. Моим единственным реальным преимуществом. И я не собирался его раскрывать из-за дамы в сером костюме с кольцами на пальцах. Да, она системная, но… на хер!

Значит, нужна версия. Убедительная, логичная, проверяемая — или, по крайней мере, неопровержимая.

Вариант первый: «Я бежал». После стычки с Барановыми я испугался последствий, скрылся, жил в подполье. Плохо. Во-первых, это делало меня трусом, а я не хотел быть трусом в глазах своих людей. Во-вторых, это не объясняло ровным счётом ни хрена.

Вариант второй: «Меня похитили». Кто-то схватил меня после боя, держал месяц, отпустил. Кто?