Пятнадцать дорог на Эгль - Савва Артемьевич Дангулов

для гонимых островом спасения на большой дороге в океане. Долетишь — останешься в живых, не долетишь — под тобой вода! И однажды дед встретил там русского политического. Как отметил дед, русский оставил Россию и бежал в швейцарские горы, спасаясь от царя. Я же не знаю, что говорил русский деду, да только дед повторял: «Он все расспрашивал: как живут французы, приезжающие в Швейцарию на заработки... расспрашивал дотошно. Даже не очень понятно: сам русский, а хотел знать про французов...» Дед встретил русского и, казалось бы, должен был забыть: мало ли людей встречает человек, если ему не сидится на месте — дорога! Дед должен был забыть того русского, а не забыл! Почему? Вот почему! «Послушай, Антуан, ты знаешь, кто был тот русский, который расспрашивал меня, как живут французские рабочие в Швейцарии? Ленин! Я увидел его фотографию в газете и опознал! Это — он!» Как припомнил дед теперь, русский не только расспрашивал, но и сам говорил, и прежде всего о том, что свобода рабочих — дело самих рабочих... Короче: дед разбудил во мне и пролетария и человека, а позднее революционера. Такой жажды к грамоте, какая была у нас, нынешние не знают. Мне часто приходится писать разные бумаги: музей — это целое учреждение, хотя в музее я один. Я пишу эти бумаги от руки... Нынешние все пишут на машинке, а я от руки — удобно! Зачем таскать на своем хребте машинку, все сто ее колес, рычагов и катушек, когда рука всегда с тобой — честное слово, удобно! Мои друзья знают мою руку: «Антуан, ты не пишешь, а печатаешь!» Что можно ответить на это? Печатаю! Целые книги напечатал без наборной кассы и печатного станка! Голой рукой напечатал — вот этой... И книгу Энгельса «Происхождение семьи, частной собственности и государства» и труд Ленина «Государство и революция». Да, составил целую библиотеку из книг, переписанных вот этой рукой. Разумеется, не от любви к искусству гнул спину и скрипел пером — купить книгу было не в моих возможностях, а учиться очень хотелось. Да что говорить? Если решился книгу переписать, представляете, как сильна была страсть к учебе! Это только я один и знаю, что значит переписать книгу!

Вот вам и Лежандр! Честное же слово, не думал, что в середине двадцатого века в центре Европы встречу человека, возродившего одну из самых древних профессий земли — переписчик книг! Вот какого человека я встретил в Париже!

Мне показалось, что Лежандр неспроста рассказал нам о том, как он переписывал книги, — он хотел нас подвести к тому главному, о чем заговорил вначале.

— Собрать воедино самых ученых людей и обратить их знания на пользу рабочих — вот ленинская идея школы в Париже... Рабочая академия? Да, пожалуй, академия... впервые в истории.

— Он и на Капри поехал с этой целью?..

Лежандр задумался:

— Да, пожалуй...

Мы сейчас огибали парк Монсури, а Елизавета Ивановна вспоминала начало сороковых годов, когда Париж был под немцами — где-то здесь в подполье работал Маньян.

— Я шла через весь Париж, чтобы показать мужу нашего среднего сына Алана — сын рос без отца. Мы сидели с Маньяном поодаль на скамье, а сын играл в мяч. Когда мяч закатывался под скамью, Алан просил Маньяна: «Дядя, достань, пожалуйста, мяч...»

Я продолжал путешествие. Незримо мои мысли были обращены к тому, что я увидел в Париже, что предстояло увидеть в Милане, на Капри... Незадолго до поездки я слушал пластинку с записями речей. Говорили Луначарский, Красин, Петровский, Коллонтай, Шлихтер, Семашко. Я слушал их впервые — впечатление было сильным.

...Да, наверно, это единственный случай в истории, когда политическая партия была и своеобразной академией, дававшей людям представление о мире. Собственно, расчет заключался в том, чтобы человек сбросил с глаз своих пелену невежества, чтобы человек прозрел.

В этом свете, только в этом, мне хотелось взглянуть и на поездку Ленина на Капри. Эта поездка определяла нечто очень существенное, что было свойственно взглядам Ленина на призвание интеллигента в борьбе за новую Россию. Быть может, те несколько дней, которые он провел там, очень помогли ему еще раз осмыслить, как необходима рабочему делу новая интеллигенция — ведь знаменитая рабочая школа в Париже возникла вскоре после Капри. И еще: наверно, к тому, что в страдную октябрьскую ночь 1917 года под кровом Смольного собрались самые могучие интеллекты России, старые и новые, выросшие в пятнадцатилетие, Октябрю предшествующее, из среды рабочих людей, причастен и Капри...

3

В Милане моим спутником был Ивон Басси. Он старый миланец и, очевидно, не раз помогал русским людям в осмотре города. Нетрудно установить, что его спутниками в осмотре города были не столько советские актеры, которых всегда здесь много (Милан — город Ла Скала), сколько люди технической мысли. Маленький, крепконогий, быстрый в походке и жестах, он все, что оказывалось у него на пути, как бы рассекал своими глазами-лезвиями, исследовал и возвращал вам, разъяснив и растолковав, при этом говорил от имени всеобщего «мы», что должно было заменить и Милан, и миланцев, и, не в последнюю очередь, моего спутника.

— А я сказал русским друзьям: «Чтобы обойти эту этажерку, нужен час...» — произносит он, как само собой разумеющееся.

— Простите, вы сказали: обойти... этажерку?..

— Именно... этажерку! Ах, да... я забыл, что вы не инженер и говорите на другом русском!.. Этажерка — завод со всей системой конвейеров... и складов, такой многоярусный!.. Одним словом — этажерка!

Пока я размышлял насчет того, сколько могло бы быть лет моему собеседнику, он вдруг вспомнил, как в Милане был встречен русский Октябрь, и принялся рисовать картины, одну живее другой.

— И вы все это упомнили? — остановил я его осторожно.

Мой спутник рассмеялся.

— Я вам и не то могу рассказать, например как ездил с первой итальянской делегацией в Москву и слушал Ленина...

Вот так и получилось: мы смотрели с ним миланский собор, пытались проникнуть в монастырскую церковь, известную тем, что там находится знаменитая фреска Леонардо «Тайная вечеря», входили в Ла Скала на репетицию «Бориса Годунова», встречались с поэтом Квазимодо, а мой спутник продолжал свой рассказ о поездке в Москву.

— О Милане говорят в Италии: «Все дело в вашем географическом положении!.. Вы — вроде нашей северной обсерватории, поэтому и все европейские новости засекаете первыми! Пока эта новость дойдет по кривой итальянской трубе до Сицилии, вы ее уже ухватили!» А я