Пятнадцать дорог на Эгль - Савва Артемьевич Дангулов

так думаю, что дело не в том, где расположен Милан, а в том, что он означает сам по себе — у рабочего слух чутче, чем у буржуа!.. Мы и имя Ленина услышали первыми!.. Все, как и в этой войне, началось с поражения. Итальянцев побили под Капаретто — с этого и началось! Я был маляром. Ходил по богатым квартирам и клеил обои. По богатым! А там о Ленине не услышишь! А вот брат мой был старше меня на пять лет и был индустриальным рабочим. Он и спрашивает меня: «Ивон, что такое большевики?» — «Не знаю!» — «А кто такой Ленин?» — «Тоже не знаю!» Вот он и объяснил в двух словах: «Большевики... это по-русски — конец войне!» — «Погоди: а Ленин?» — «Тоже конец войне!» А потом был митинг, и я услыхал эти слова не только от брата: «Да здравствует Россия! Да здравствует серп и молот! Да здравствует Ленин!» Если тысячи людей закричали: «Да здравствует Ленин!», значит, дело пошло к миру, сообразил я. А потом я стал примечать, что друзья мои читают «Аванти» — из нее я все понял о Ленине. Оказывается, Ленин — это вождь русских рабочих и известный писатель: у него есть книги, которые можно прочитать и по-итальянски. Так одну за другой я прочел и книги Ленина: много книг Ленина! К тому времени имя Ленина уже было очень популярно в Италии. Так и звали его: «Друг бедняков — Ленин». Да, это «Друг бедняков» вместо русского имени и отчества. И повсюду: в бедняцких хижинах появились портреты Ленина. В одном углу — Иисус, в другом — Ленин. Если не удавалось добыть печатный портрет, рисовали сами. Даже те, кто никогда не рисовал, умели нарисовать портрет Ленина. Один смотрел, как рисовал другой, и делал сам — несколько штрихов, очень простых!.. И вдруг я приезжаю в Москву и вижу Ленина!.. Да, в составе делегации итальянских коммунистов, хотя я был молод, очень молод — двадцать лет!.. Вначале я увидел его среди делегатов — он говорил с ними очень оживленно. Я бы тоже мог заговорить с ним, но у меня не хватило смелости — видно, трудно было решиться на это в двадцать лет! И я всего лишь протянул руку и дотронулся до плеча!.. Вот так!.. А потом я увидел его на трибуне. Я вам сейчас это опишу точно!.. Я находился в коридоре, когда красноармеец, стоящий у дверей в зал, крикнул: «Выступает товарищ Ленин!.. Товарищ Ленин!» И по коридору пронеслось: «Ленин!.. Ленин!..» Когда мы вошли в зал, там было тихо — муха пролетит — слышно!.. Говорил Ленин, он говорил по-немецки. Он вышел на самый край сцены, чтобы ближе быть к делегатам, и говорил, прямо глядя им в глаза. Иногда он шел вдоль сцены направо, а потом налево!.. Возбуждаясь, он поднимал руку, и я видел маленькую дырочку у него под мышкой... О чем он говорил тогда?.. О революционной фразе, об опасности, которой грозят рабочему движению левые... Вы помните: тогда очень досталось итальянцам. А он продолжал говорить, продолжал смотреть в зал. Я заметил: все, что он говорил, было убедительно для делегатов — это было видно по тому, как вели себя делегаты, когда слушали его, — он был авторитетен для них... Революция была его стихией. Революция — дело, которое он сделал самим существом своей жизни... И вот еще я хотел сказать: я не видел больше живого Ленина, но хотел бы сохранить его в своей памяти таким, каким видел в тот раз, — ни фотографии, ни кинокадры как-то не сливаются с моим представлением о Ленине. Не мой Ленин!.. Нет, есть одна фотография, где он очень похож на того Ленина, я хотел бы сказать — моего Ленина. Помните Ленина, сидящего на ступенях, пишущего?.. Там он очень похож на себя!.. И учитель, и вождь, и человек, как все люди, — авторитет его так велик, что ему не надо поднимать плечи и скрещивать руки на груди. Ему нет нужды быть Наполеоном, он — Ленин. Ученый, человек и товарищ одновременно. Одним словом: учитель!.. Прежде всего рабочих, потом всех остальных.

Вот с этим я и уехал из Милана. Никогда не забуду слов Басси: «Одним словом: учитель! Прежде всего рабочих...»

4

Была в судьбе российского рабочего одна черта: труд был для него и прозрением, и борьбой, и школой знаний, а одно и другое — воинственным сбрасыванием оков, раскрепощением. Как ни жесток был труд, он не убил в рабочем человеческое.

Помните кочегара, освещенного незакатным солнцем топки, на знаменитом полотне передвижника Ярошенко? Вон как ссутулила и изуродовала человека его адская работа, но человек не отступил — какая сила в лице, сколько в этом лице и ума, и печальной доброты, и человечности, и веры. Пожалуй, есть нечто символическое в этой фигуре: и муки работной России и вера.

В самом облике его есть что-то от работного человека матушки-Руси и российского пролетария, каким он вышел на баррикады Пресни.

Взглянешь на него и вспомнишь:

и дюжих уральцев, молотобойцев, слесарей, литейщиков, еще вчера крепостных, а ныне работных, доблестных волонтеров мужицкой армии Емельяна Ивановича, поваливших валом на Яик, в отряды названного самодержца всероссийского...

И питерского столяра Халтурина Степана, для которого Северный союз русских рабочих стал союзом гнева. В их знаменитой программе, написанной рабочими, набранной и отпечатанной в рабочей типографии, были слова огневые: «Ниспровержение политического и экономического строя!»

И иваново-вознесенского ткача Петра Алексеева, человека ума недюжинного, трибуна божьей милостью, чья речь на суде 10 марта 1877 года вошла в хрестоматию классовой борьбы. Это его вещие слова потом будет повторять борющаяся Россия: «Подымается мускулистая рука миллионов рабочего люда, и ярмо деспотизма, огражденное солдатскими штыками, разлетится в прах!»

И конечно, Ивана Бабушкина. Сын вологодского крестьянина-бедняка, а позднее питерский пролетарий, Бабушкин шел к цели тропами, отнюдь не хоженными. За десять лет, которые легли у Бабушкина между Невской заставой, где он познавал марксизм в кружке, руководимом Надеждой Константиновной, и Лондоном, куда он бежал прямо из александровской тюрьмы, распилив железо тюремного окна, Бабушкин сделал шаг, который в иных условиях человеку не удается сделать за всю жизнь. Наверно, все в необыкновенных данных Бабушкина, в его сметке, любознательности, знании русской действительной жизни, в его недюжинном литературном таланте, наконец. Кстати, он был литературно одаренным человеком и многое мог бы здесь сделать. Его воспоминания, статьи его и листовки обнаруживают и слог и оригинальность мысли. На оригинальность и независимость суждений Бабушкина обращали внимание многие, кому удавалось близко наблюдать его. Надежда Константиновна рассказывает, с каким