Борьба за наследство Владимира Мономаха - Дмитрий Александрович Боровков

содействие лишь против Ольговичей, предостерегая князя от контактов с ними. Однако такое положение дел не могло продолжаться долго. Вероломство стало очевидно, когда Изяслав Мстиславич прибыл в окрестности Чернигова с войсками из добровольцев и, отправив в город Улеба (вероятно, боярина, а возможно, и бывшего киевского тысяцкого)[142], узнал о том, что Владимир и Изяслав Давыдовичи (равно как и сын Всеволода Ольговича Святослав, несколько месяцев назад с разрешения киевского князя перешедший в лагерь Давыдовичей ради получения волостей в Черниговской земле) заключили перемирие со Святославом Ольговичем. Получив это известие от бежавшего из Чернигова Улеба, а затем и подтверждение от своих доверенных лиц в Чернигове («приятелей», по выражению летописца)[143], сообщивших, что Давыдовичи, вступив в переговоры со Святославом Ольговичем и Юрием Владимировичем, замышляли обманом убить его или посадить в темницу вместо Игоря Ольговича, Изяслав Мстиславич отправил посла за разъяснениями к Давыдовичам. Будучи застигнуты врасплох, они попытались объяснить свои действия желанием добиться освобождения Игоря и потребовали отпустить его на свободу в обмен на сохранение союза с ними. В ответ Изяслав Мстиславич разорвал заключенный с Давыдовичами договор, отправив им с новым послом «крестные грамоты» и упрекнув их в нарушении присяги, несмотря на то, что он выполнил свою ее часть, дав им «волости Святослава и Игоря»[144].

Политика Давыдовичей имела трагические последствия для бывшего киевского князя, который, приняв схиму, к тому времени уже несколько месяцев жил в киевском монастыре Св. Федора и, по всей видимости, не был сколько-нибудь причастен к этой интриге. Изяслав Мстиславич поручил младшему брату Владимиру Мстиславичу, митрополиту Клименту и новому тысяцкому Лазарю, оставшимся в Киеве, созвать вече перед храмом Святой Софии, где его «мужи» Добрынко и Радила (чьи имена приводятся в Лаврентьевской и некоторых других летописях)[145] 19 сентября 1147 года рассказали киевлянам о вероломстве черниговских князей и планах убийства князя. Однако ситуация вышла из-под контроля, когда некий киевлянин («един человек»), вспомнив о событиях 1068 года, в результате которых был свергнут Изяслав Ярославич, а на киевский стол «злыми людьми» возведен сидевший в заключении в порубе Всеслав Брячиславич, что едва не привело к «гибели града», предложил убить Игоря Ольговича, мотивируя это тем, что он «враг князя нашего и наш, [находится] не в порубе, но в святом Федоре, а убив его, пойдем к Чернигову со своим князем, покончим же с ними!» Как рассказывает далее летописец, «услышав же это, народ оттуда пошел на Игоря к святому Федору. И сказал им Владимир [Мстиславич]: «Того вам брат мой не велел. Игоря стерегут сторожа, а мы пойдем к брату, он нам велел». Ответили киевляне: «Мы знаем, что не кончим добром с тем племенем [Ольговичей] ни вы, ни мы». Митрополит и Лазарь тысяцкий и Рагуил, тысяцкий Владимира, запретили им убивать Игоря. Они же закричали и пошли убивать Игоря. И Владимир, сев на коня, поскакал, и народ пошел по мосту, и он не мог миновать их и повернул коня вправо, мимо двора Глебова. И опередили киевляне Владимира»[146]. Узнав о направленном против него восстании киевлян, князь-схимник Игорь укрылся в монастырской церкви, однако это не спасло его от разъяренной толпы, которая ворвалась в церковь во время обедни и выволокла его наружу, разорвав монашескую мантию. В монастырских воротах его встретил Владимир Мстиславич, который отбил Игоря у киевлян и, укрыв плащом, довел до двора своей матери Любавы Дмитриевны, вдовы Мстислава Владимировича (называемого в Ипатьевской летописи «Мстиславлим двором»). Однако киевляне не только не оставили попыток расправиться с бывшим князем, но и нанесли побои защищавшему его Владимиру, выломали запертые ворота и поволокли еще живого Игоря за ноги от «Мстиславля двора» через Бабин торжок на княжеский двор, и там прикончили. В Лаврентьевской летописи говорится, что Игоря убили на дворе матери Владимира Мстиславича, а в Ипатьевской летописи уточняется, что тело Игоря было подвергнуто поруганию на торговище на Подоле. Киевляне, по всей видимости, не испытывали раскаяния за свои действия, заявив представителям княжеской администрации (тысяцкому Изяслава и тысяцкому Владимира): «Не мы его убили, но Ольгович, Давыдовичи и Всеволодович, что замыслили на нашего князя зло, хотя погубить обманом, но Бог за нашего князя и святая София». По приказу тысяцкого Изяслава Мстиславича останки Игоря перенесли в церковь святого Михаила, а несколько дней спустя по распоряжению митрополита Климента игумен монастыря Св. Федора Анания перевез их на окраину Киева в монастырь Св. Симеона, который был родовым монастырем Ольговичей[147].

Второй акт восстания киевлян против Ольговичей историки вслед за летописцами объясняют проявлением античерниговских настроений[148]. Особняком как две концептуальные крайности стоят мнения, с одной стороны, М. Н. Тихомирова, подчеркивавшего сугубо антифеодальный характер восстания 1147 года[149], а с другой стороны — И. Я. Фроянова, видевшего в расправе киевлян над Игорем Ольговичем пережиток архаичного языческого обряда ритуального убийства[150].

Несмотря на критику фрояновской гипотезы[151], некоторые наблюдения ее автора заслуживают внимания, по крайней мере, в части, касающейся источниковедческой критики конструирования сюжета. Так, если В. И. Сергеевич, комментируя летописную статью 1147 года о беспорядках в Киеве в конце XIX века, писал: «Несмотря на историческую справку, приводимую неизвестным нам вечевым оратором XII века и восходящую ровно за восемьдесят лет до его времени, мы не видим основания заподозрить летописца в сочинительстве», поскольку «упоминаемое возведение Всеслава на киевский стол должно быть очень памятно киевлянам»[152], то столетие спустя И. Я. Фроянов не менее обоснованно заметил: «Речь «единого человека» в той части, где говорится о зле, содеянном киевлянами в 1068 году, нам кажется изобретением самого летописца, отражающим его собственный взгляд на происшествие 1068 года»[153].

Действительно, трудно представить, что киевлян в 1147 году можно было увлечь на мятеж примером событий 80-летней давности. Тем более что в 1068 году (в отличие от 1147 года), Киеву угрожала непосредственная опасность от половецких орд, а в 1069 году — от польских войск Болеслава II, явившихся под стены Киева для восстановления власти Изясла-ва Ярославича. Сопоставление киевских восстаний 1068 и 1147 годов походит на книжные рассуждения летописца, сделанные post factum, каких немало и в других местах статьи 1147 года в связи с мученической кончиной Игоря Ольговича. Логично предположить, что катализатором восстания 1147 года являлся актуальный в тех политических условиях «античерниговский триггер», спровоцированный неудавшимся заговором Давыдовичей против Изяслава Мстиславича, который позднее был модифицирован за счет исторических параллелей между событиями 1068 и 1147 годов. Тем более, как мы говорили выше, киевское летописание XII столетия — это компиляция противоречивших друг другу работ