Просто шли по дороге звери… - Наталья Захарцева (Резная Свирель)

За окном поездами гудел вокзал. А когда возвращался Пегас к себе, то прекрасные сказочки маг писал, разноцветные, сладкие, как щербет.

Безмятежное время текло водой, рассыпалось песком, зарывалось в мох. А когда в нужный день не пришёл гнедой – опечалился маг. И пирог засох.

В старом городе, рядом с большой рекой (расскажу про неё, но уже потом) жил волшебник. Качая пустой башкой, он сидел на диване, пустой как дом: может, травы на райском лугу, как шёлк. Коник скачет по ним, про меня забыв. Может, просто другого себе нашёл. Может, шок или там амнезия, срыв. Целиком от ушей до хвоста живой. Вот ворвётся и скажет: бровей не хмурь. Сочинять без Пегаса никак, хоть вой. Да и если смогу, то зачем, кому. Заварил бы чайку, посадил к огню. Вот конфеты, печенье. Варенье вот. Только сказочник дверь не открыл коню ни сегодня, ни завтра, ни через год.

В старом городе – рядом центральный парк, и художник на лавке почти Матисс – послонявшись по дому, как глупый пар, не-волшебник однажды решил пройтись.

На серебряной нитке висел паук, у художника ветер стащил берет. На пригорке скучал закадычный друг. Говорящая лошадь, точнее, бред. Правда, кожа да кости. И гривы клок.

Не-волшебник быстрей обнимать коня: не хочу без тебя ни в сюжет, ни в слог. Как вообще ты посмел позабыть меня?

– Понимаешь, волшебник, я слишком стар, как твой город, твой парк и моста костяк. У меня, кстати, праздник. Купи ситар? А с Олимпа списали, забей, пустяк.

У писателя шляпа, прострел в боку (он ведь снова волшебник, на мозг хромой):

– Мы ещё полетаем, дружок. Чайку? Мы ещё иго-го, дорогой ты мой.

В старой лавке – нетрудно узнать её, там у входа муляж из сухих корней – конь в субботу автографы раздаёт покупателям книг «Житие коней».

И вот весна

И вот весна. Её можно трогать,

дышать, отхлёбывать молоком.

Я бесконечно искал дорогу, пока не понял, что я – дракон.

Дожди и ветры, моря и мысы, гулять ночами, смотреть в глаза. Жизнь обрела этот чёртов смысл, который ниточкой ускользал.

Представь себе, что драконы любят идти по рельсам и жечь костры.

Почти такие же, как и люди, и зубы вовсе не так остры.

Драконы плачут, когда им грустно. Поют, придумывают слова. Присущи хитрым всё те же чувства, но получается их скрывать:

кривые шрамы, удар потери,

тоску, фантазии в голове.

Но мне обычно никто не верил и говорили – я человек.

За ширмой пламенной гордой речи никто не видел внутри огня. Тогда решил замолчать навечно. Я задолбался им объяснять.

Я так устал, что хочу спокойно свернуться тёплышком под бочок. Но город помнит своих драконов. Крылатых знает наперечёт,

везде оставленных как придётся.

Когда других вариантов нет, я устремляюсь навстречу солнцу,

и сердце мира горит во мне.

Горит и бьётся под тонкой кожей.

И если тьма холодна и зла, ты на секунду взгляни в окошко и схватишь тень моего крыла.

МарьИванна

МарьИванна работает в хостеле десять лет. Постояльцам на завтрак – овсянка, бисквит, омлет. Круглый стол, кружевные салфеточки, абажур:

Я надеюсь, что вам здесь понравится. Разбужу. Доброй ночи, хорошие. Здравствуйте. Вот ключи. Вы откуда? С Урала? Сибирские? Москвичи? Вещи можно оставить, такси на вокзал к шести.

МарьИванна – голос практически шелестит.

МарьИванна совсем незаметно, не напоказ поливает заслуженный кактус, включает джаз. Или что-то

из оперы. Любит, когда поют. Как она уверяет других – создаёт уют. Вспоминает случайно, что ей уже семь веков и становится небом, принцессой лесных волков, королевой дорог, или сидов, или теней. Целый хостел – в её голове, и немного вне. Для гостей МарьИванна заботлива и мила, размещает, звонит, отражается в зеркалах, утешает, кокетливо крутит седую прядь.

Наконец утомлённые гости ложатся спать. А Мари свою старость отряхивает с плеча и подолгу летает

над городом, хохоча.

Душа

Моя душа, ты, главное, не бойся. Огонь имеет правильное свойство погаснуть в неожиданный момент, но, если не погаснет – плохо дело. Тогда взлетишь отчаянно и смело по тонким траекториям комет.

Ты птица из рогожи, льна и ситца. Последыши великих инквизиций ведут досье на каждого из нас. Но мы хитрее, слышишь, мы хитрее. Коварно никогда

не постареем и вступим со Вселенной в резонанс.

Уткнулся в берег острый нос залива.

Моя мечта, дивись, как ты красива, и как твои уродливы враги. Ты представляешь, как они несчастны. А мы уже успели обвенчаться с рассветами, и птицы пели гимн.

Глухим от песнопений мало толка. Наместники священного престола не верят нашим травам и лесам.

А ты-то веришь. Глупо? Да не слишком. Потом слепцы сожгут дома и книжки, заклеят рты и вырвут голоса.

Река моя, по воле божьей длани мы лихо поменяемся телами. Я попрошу всех колдунов земли.

Твоей рукой я стану и браслетом, попутным ветром. Ты увидишь лето, и облака, и воробьев в пыли.

И яблоко с румяным крепким боком. В тебе сейчас намного больше Бога, чем в их словах, кривых как колея. Я стану сном и деревянной ложкой. Прошу, не плачь, когда придёшь на площадь смотреть, как я танцую по углям.

Моя душа, пожалуйста, не бойся. Любовь имеет правильное свойство не прекращаться, сколько ни живи. Ты – ведьма, но гонителей не злее. И палачей мы просто пожалеем, как и других, живущих без любви.

А ты живи сто лет. Я буду рядом приметой славной, щедрым звездопадом, иллюзией, мелькнувшей впереди.

Одно печалит – мыслящих инако через века клеймят рогатым знаком. Но мы, моя судьба, им не дадим.

Он знал

Он точно знал, как именно умрёт: не от болезни, тихо и в кровати.

Спокойной смерти на него не хватит. Спокойной жизни? Вряд ли. В свой черёд он всё пытался в мир нести добро и зла не делать – не было печали.

Два берега ему предназначались, два выхода: патрон или перрон.

Решили так. В раю или в аду. Он почему-то не боялся смерти. Смеялся, говорил – лихие черти меня врагам в обиду не дадут.

Когда сидел он, закрывал глаза, из ниоткуда выплывали лица. Не видел в этом повод веселиться, но был

не против. Был, скорее, за.

Одни и те же. Начал привыкать. Давал им имена: Болтун, Зануда. Внушали лица веру в «ниоткуда», в задверье, непонятное пока.

Два раза сдохнуть – это перебор, но шастала костлявая двуликой. А он – с бабулей в лес за ежевикой, к приятелю сигал через забор.

Закончил школу. После – выпускной, букеты, танцы в полутёмном зале. И по болезни в армию не взяли, и девятнадцать стукнуло весной. Судьба, не разбирая – сколько лет, имела облик пьяного мажора. Сцепились языками, вышла ссора, готово – у мажора пистолет.

Агенты смерти, ножками суча, искали жертву наугад, вслепую. И тем, кому предназначалась пуля, был ангел его правого плеча.

В запасе оставался вариант. Хотелось бы сказать, что не смертельно, но поезд заливался коростелем. И ветер вёл себя, как оккупант, захватывая площадь и дворы, с людей срывая шапки – вот потеха. И нужно жить, светить, идти и ехать. Смирись – такие правила игры. Век потеряешь, правила уча, бескрылая ты птичка-невеличка.

И тем, кто угодил под электричку, был ангел его левого плеча.

В момент как будто лопнула струна, и лица словно смазались, исчезли. А значит, смерть другая? Как же, если Зануды нет, теперь без Болтуна?

Он с возрастом всё больше на отца становится похож, а был на маму.

И держит марку, спину держит прямо спины его архангел. Без лица.

Башмак

Привыкай к говорящим предметам, давно пора.

Расскажи фонарям – ты на днях приручила страх.

День летел на крыле, и закат был похож на мак.

А потом запиши, что тебе рассказал башмак.

Солнце детям, рождённым для сказок, целует лбы.

Не болтает башмак? Да не может такого быть.

Как любой путешественник, путник любой страны,

башмаки – не поверишь – известные болтуны.

Сядь поближе, послушай историю моего.

Распускаются вишни, прозрачен небесный свод.