После развода. Не для тебя зрела ягодка! - Татьяна Бэк

отцом. Я прогуливаюсь с ней до метро, чувствуя, как внутри поднимается тревога. Провожаю взглядом её удаляющуюся худенькую фигурку и не могу избавиться от чувства, что что-то пойдёт не так.

Чтобы разгрузить голову, нужно нагрузить руки, поэтому весь день тщательно убираюсь, готовлю ужин. Решаюсь даже на приготовление медовика, который так любит дочь. Что-то подсказывает мне, что торт не будет лишним. Ярослав звонит, предлагает приехать, но я говорю, что сегодня хочу побыть одна, подождать Любу.

— Что-то случилось? — спрашивает он чутко, считывая тревогу в моём голосе. — Если что, знай, я рядом!

От этих слов на душе становится теплее, ведь знаю, что это не просто пафосное заявление, за которым ничего не стоит. Ярослав не тот человек, который разбрасывается пустыми обещаниями.

Люба возвращается через три часа, и слышу, как открывается дверь, бросает ключи на тумбочку. Но шаги у дочери другие: тяжёлые, будто она несёт на плечах непосильный груз.

— Люба, — я вскакиваю, подбегаю к дочери. — Что случилось?

Дочка падает на стул, закрывает лицо руками и начинает рыдать. Всхлипывания сотрясают всё её тело, и я не знаю, как ей помочь. Просто обнимаю, глажу по спине, шепчу что-то успокаивающее.

— Мам, — выдавливает она сквозь рыдания. — Папа сказал, что хочет вернуться и выгнал Юльку. Что она... прошмандовка и он её больше не любит. А ты неправа в том, что не хочешь дать ему шанс.

У меня внутри всё холодеет. Мой бывший муж, который привёл в наш дом беременную любовницу и выставил меня на улицу, обвинял меня во всех смертных грехах, теперь снова пытается влезть в мою жизнь через нашего ребёнка.

— А ты что ему сказала? — спрашиваю я как можно спокойнее, хотя внутри всё кипит от ярости.

— Я сказала, что не понимаю его, — Люба поднимает на меня заплаканные глаза. — Как папа может так говорить о женщине, которую сам привёл в дом? Он же её любил, ушёл от нас к ней. А теперь говорит, что она никто. И что мы снова будем семьёй. Так же нельзя.

Она всхлипывает, и я прижимаю её к себе сильнее.

— Я не хочу, чтобы папа возвращался, — шепчет в моё плечо. — Я не хочу снова жить с ним. Не смогу его простить. За измену, за то, как он с тобой поступил. За то, как он говорил о Юле — так, будто она вещь, которую можно выбросить. Я её ненавижу, но разве можно так о человеке говорить?

Молча глажу её по голове, чувствуя, как слёзы наворачиваются на глаза. Моя маленькая девочка, которая так быстро повзрослела и которая оказалась мудрее своего отца. Не зря я всё же приготовила торт. Скармливаю моей малышке пару кусочков, и лишь тогда она перестаёт всхлипывать, а потом отвожу Любу в её комнату, укладываю в кровать, как в детстве. Она засыпает почти сразу — устала, выплакалась. А я сижу рядом с ней, смотрю на её безмятежное лицо и чувствую, как внутри закипает ледяная ярость.

Вася... Он перешёл все границы, использовал нашего ребёнка, чтобы добраться до меня, пытался манипулировать, давить на жалость, на чувство вины. Только хрен у него что выйдет! Я не дам разрушить этому своё счастье!

Из дома я буквально вылетаю, ведомая пылающей злостью, сажусь в машину и еду в тот самый дом, где жила двадцать лет. Дорога знакомая до последнего поворота, до каждой трещины на асфальте. Я проезжала здесь тысячи раз, когда возвращалась с работы. Сейчас всё иначе: я еду не домой, а чтобы закрыть эту дверь раз и навсегда.

В дом вхожу без стука. На кухне сидят Вася и Ася, о чём-то раздражённо беседуя. Их лица одновременно вытягиваются и становятся ещё более похожими, когда появляюсь на пороге.

— Арина? — Вася встаёт, поправляет рубашку. — Что ты здесь делаешь?

— Я приехала, чтобы сказать тебе одну вещь, — говорю я холодно, глядя ему прямо в глаза. — Ты использовал нашу дочь, чтобы добраться до меня, манипулировать. Ты сказал ей, что выгнал Юльку и что она «прошмандовка». Как у тебя язык повернулся ляпнуть такое при ребёнке?

— Ну и что? — Вася пожимает плечами, делая вид, что не понимает. — Я имею право говорить с дочерью.

— Ты не имеешь права использовать её как оружие против меня! — мой голос повышается, но я стараюсь держать себя в руках. — Ты не имеешь права рассказывать ей такие вещи! Она ребёнок, Вася! Она пережила твой уход, она страдала. А ты пришёл и снова сделал ей больно. Ты так и не научился думать о ком-то, кроме себя.

— Арина, давай без истерик, — он подходит ближе, пытается коснуться меня за плечо, но я резко отстраняюсь.

— Мы больше никогда не будем семьёй, — говорю я твёрдо. — Ты разрушил нашу семью сам, привёл в дом другую женщину и выгнал меня. Ты не оставил ни одного камня на камне от того, что мы строили двадцать лет. И теперь хочешь всё вернуть? Просто потому, что тебе стало одиноко? Или потому что твоя новая женщина оказалась не такой, как сам себе придумал?

В этот момент встаёт Ася. Она молчала всё это время, но сейчас я вижу по её лицу, что она хочет что-то сказать.

— Мам, — говорит она тихо. — Ну чего ты начинаешь? Отец просто хочет вернуть семью, а ты тут его каким-то чудовищем выставляешь!

Моя злость вдруг потухает, оставляя лишь тяжёлое непонимание, брезгливость и пустоту. Смотрю на свою старшую дочь, словно на незнакомку. Она сейчас так похожа на Васю, и не вижу в ней ни одной своей черты. Ещё секунду назад я была готова рвать и метать, а теперь мне хочется оказаться как можно дальше отсюда и залезть в горячий душ.

— Я люблю другого человека, — говорю я. — И он любит меня. У нас есть шанс на счастье, и я не позволю вам его разрушить. Не вам, не кому-либо ещё. Так что оставьте нас в покое. Если вы хотите общаться с Любой — общайтесь, но через меня. И если я пойму, что вы пытаетесь настроить её против меня или против Ярослава, я сделаю всё, чтобы вы больше никогда её не видели. И не надо вставать у меня на пути, у меня не осталось не только любви, но и