Екатерингоф. От императорской резиденции до рабочей окраины - Владимир Иванович Ходанович

Первое. В конце 1810-х гг. в одном из домов, принадлежавших «лакировальному фабриканту» Карлу Тимпо (Тимпону), купец 3-й гильдии С. Ульянов содержал трактир.

Второе. С большой долей уверенности можно сказать, что именно на этом участке, в нежилых строениях, располагалась фабрика, а одно (или два) жилых строения могли предназначаться для работников.

На 1812 г. фабрика Доротеи Орловской была единственной лакировальной фабрикой в столице, губернии (и, судя по «Ведомости о мануфактурах в России…», чуть ли не единственной в стране). Работали на ней 10 человек вольнонаемных, в течение указанного года ими произведено «разных жестяных и бумажных лакировальных вещей» на сумму 4360 руб. Но продано чуть более 60 % от произведенного товара (табакерок и пр.).

В следующие два года на фабрике Орловской в «Ведомости…» показаны только трое вольнонаемных, за 1814 г. произведено «лакировальных вещей» на 4110 руб., а продано продукции, с учетом остатков от предыдущего года, на 8110 руб.

С одной стороны, рост продаж в стоимостном измерении увеличился, с другой же, в 1813-1814 гг. в Петербурге появились еще три новые лакировальные фабрики: купца Кузьмы Чурсинова, он произвел лака почти на 216 тыс. руб. и всю произведенную продукцию продал; мещанина Ефима Косицкого, чья фабрика при двух «машинах» и двух вольнонаемных работниках произвела того же лака на 12 тыс. руб., всю продукцию продали; и Луи Берти, который продавал не только лакированные предметы и лак, но и лампы.

Так у Орловской – почти в одночасье – появились сразу три серьезнейших конкурента.

В «Ведомости о мануфактурах…» на 1815 г. фабрика Доротеи Орловской уже не показана[126].

По обстоятельствам, до конца мной не проясненным, Доротея Орловская стала Доротеей Тимпо, женой «лакировального фабриканта».

До или вскоре после смерти Д. Тимпо ее дачу секвестрировали и разделили на две части. Южная часть (от Таракановского моста за Триумфальные ворота, по Табели об оценке 1822 г. – № 411) через ратмана Управы благочиния с середины апреля 1820 г. сдавалась внаем.

В секвестрированных домах (судя по объявлениям, они ранее принадлежали купцам или их наследникам) через Управу благочиния в Петербурге сдавались в аренду бельэтажи, лавки.

На другой части бывшей дачи Тимпо поселился «управитель», и дача (№ 412) «с господским домом, службами и садом для гулянья» также стала сдаваться в аренду[127]. Вскоре у участка появился новый владелец – жена чиновника X класса Яковлева. Мужем ее, скорее всего, был коллежский секретарь Федор Акимович Яковлев (проживавший в 4-й Адмиралтейской части).

Секвестрированный участок № 411 через несколько лет после «опекунского управления» перешел к наследникам Д. Тимпо: к ее брату – портному мастеру Иоганну Матиасу Тацки и еще семерым лицам, среди которых были, в частности, булочный мастер, седельный подмастерье, купеческий сын, родственники по линии мужа и др. И все они проживали… в старинном торговом, ганзейских времен, городе Прусской Померании Грейфсвальде. А потому доверенным лицом наследников Тимпо в Петербурге – в частности, по вопросу содержания участка на Петергофской дороге – выступал титулярный советник Федор Карлович Брилинг, проживавший во 2-й Адмиралтейской части.

Площадь участка наследников Тимпо составляла 1,6 га. Земля «по табели» оценили в 8 тыс. рублей.

По объявлениям в газете, участок имел «больший дом, удобный для занятия большой фамилии, с особым садом, людскою, конюшнею, сараем и ледником, а другой [дом] для помещения небольшаго семейства, окнами на Петергофскую дорогу»[128].

«Большой дом» стоял на гранитном фундаменте, имел 34 м в длину и почти 13 м в ширину. Был оценен Первым страховым от огня обществом в 5500 руб. (а с фундаментом – в 7000 руб.). В первой половине 1830-х гг. страховому обществу выплачивалось в год 87 руб. В летний дачный сезон аренда дома дачниками приносила более 600 руб. дохода. Сдача одной квартиры дома могла принести до 15 руб. Дворнику платили 300 руб.

Всего же наследниками Тимпо (через их поверенного) вносилось в Городскую думу повинностей 180 руб. в год.

С.Б. Горбатенко в своей книге «Петергофская дорога» пишет, что этим участком в 1830-1850-е годы владели Мусины-Пушкины (во множественном числе) и далее приводит цитату из «Воспоминаний о Пушкине» П.А. Катенина, подтверждающую, с точки зрения автора, что на даче В.В. Мусина-Пушкина побывал Александр Сергеевич Пушкин[129].

Факт слишком важный и интересный, чтобы на нем не остановиться подробнее, а затем перейти непосредственно к владельцу (единственное число) участка в 1830-е гг.

Для начала приведу выдержки из воспоминаний Петра Александровича Катенина, написанные им – это нужно учитывать – спустя двадцать лет с рассматриваемого нами «дачного эпизода» по просьбе П.В. Анненкова, в более полном объеме:

«Приступаю к последнему моему приезду в Петербург. <…> Три дела были необходимо нужны: в первом помог граф Василий Валентинович Мусин-Пушкин-Брюс <…> Приехал я 1832-го года июля 18-го прямо на дачу, где жил граф Пушкин, на Петергофской дороге, неподалеку от городской заставы. Узнав о том, многие из знакомых поспешили меня навестить, и между первыми Александр Сергеевич. Свидание было самое дружеское. Тут я поздравил его с окончанием „Евгения Онегина“ <…> Безденежье принудило меня на издаваемые сочинения открыть подписку»[130].

Начнем с того, что Катенин пишет о даче, где жил граф Пушкин, а не владел ею, в ином случае могло бы быть: «на дачу графа Пушкина».

Теперь представим. Лето 1832 г. Разгар строительства новых Триумфальных ворот. Граф, тайный советник и обер-шенк 59-летний В.В. Мусин-Пушкин-Брюс снимает дачу и принимает на ней гостей, дачу, на которую в буквальном смысле въехала строительная площадка. По архивным данным[131], более сотни квадратных саженей дачи заняли «складкою материалов», по неизвестно чьему распоряжению были срублены березы, ели и сосны «в весьма значительном количестве», равно как и истреблены «цветный сад с беседкою». В квартире деревянного, на гранитном фундаменте, дома дачи (главной «привлекательности» для желающих снять дачу «внаем») круглогодично проживал за казенный счет унтер-офицер Аристарх Иванов. Впритык к дому построен временный домик «смотрителя работ». Пыль, запахи масляной краски, соответствующие комментарии рабочих по поводу того, что «Пахом Савельевич уронили на ногу Михею Гордеичу чугунную трубу», по табельным дням, а по воскресным и вечерам – задушевные разговоры и пение пяти постоянно живших на стройке охранников-инвалидов. Неплохое соседство.

В «Санктпетербургских ведомостях» в рубрике «Приехавшие в Столичный город С. Петербург Июля 18 дня 1832 года» фамилии Катенин нет[132]. Ни днями ранее, ни днями позднее. Это позволяет предположить, что Катенин не отметился при въезде на Нарвской заставе, а остался жить у Мусина-Пушкина-Брюса. В принципе, было от чего: костромское имение, «за неисправность винной поставки в казну, было взято под опеку». Известно распоряжение (1822 г.) Александра I о запрете П.А. Катенину въезжать в обе столицы. Но