Смутное время - Николай Иванович Костомаров

Польши, чего не было ни слыхано, ни видано. Разве мало пользы – такое царство держать в неволе? Надобно эту птичку подщипать! Наш теперь не может явно уступать земель, пока не сядет на престоле, а то Москва от него отойдет. Но ведь Рязанская и Северская земли уже нам отданы с позволения бояр, находящихся при Димитрии; следовательно, эти земли теперь уже в руках у поляков и не могут быть отняты. Москва крепче будет во власти Польши с Димитрием, чем с Владиславом. Московский народ привык жить под рабством. Ему нужно именно такого царя, как наш, а не Владислава; он все сделает, что наш ему велит, он привык повиноваться одному. Владислава принимают на царство с условиями и держать будут на царстве с условиями, а Димитрия мы посадим на престол без всяких условий, и он все будет делать для Польши.

– Правда, – сказали паны, – народ московский любит рабство и не терпит свободы, готов переносить всякое тиранство, но только от своих природных государей, а не от воров. Пример мы видали на первом воре. Если возвести вашего нового вора, то надобно вести войну; а не думайте, чтобы можно было легко усмирить и покорить такое пространное государство. А Владиславу оно добровольно отдается.

После таких рассуждений послы объявили, что поляки, служащие у названого Димитрия, отойдут от него, только пусть им дадут ассекурацию на сумму, составляющую двадцать четвертей, с удержанием в залоге Северской и Рязанской земли: эта сумма должна им выплатиться по занятии Москвы поляками, а если не случится Польше удержать за собою Московское государство, то пусть им заплатят из коронных доходов по 30 злотых на конного воина, считая войско вышедшим в числе девяти тысяч, а на будущее время по состоящему в наличности числу 6200; сверх того единовременно по 10 зл. на конного; пусть король простит им все инфамии, к которым многие были присуждены прежде за разные преступления в отечестве; пусть король примет в милость также донских казаков и наделит их жалованьем из московских доходов.

Им отвечали: «Невозможно платить вам из коронных доходов за то, что вы, без воли Речи Посполитой, нарушая народные права, вторгнулись в чужое государство и служили у обманщика. Условия могли бы предложить вы, если бы за вами была какая-нибудь сила, а у вас ее нет, и вы ничего не сделали, не завоевали Москвы, да и Рязанской и Северской земли еще не заняли, хоть и хотите взять в залог».

Послы воротились неудовлетворенными. Но 13 августа Жолкевский, вообще не желавший раздражать соотечественников, послал им ассекурацию, в которой обещал служившим у Димитрия уплату за прежнюю службу наравне с теми из их братии, которые прежде перешли в королевское войско и сражались под Клушином, если и они, как те, теперь же примкнут к королевскому войску[880].

Эта ассекурация не успокоила поляков воровского табора. Они снова затевали напасть на столицу. Их располагало к этому то, что они слышали: черный московский народ склонялся лучше покориться тому, кто носил имя их природного царя, чем полякам. Странно покажется, каким образом тушинский царик мог снова иметь много сторонников и внушать страх после того, как вся Русь так крепко восстала против него за поблажку полякам и дружно содействовала Михайлу Скопину-Шуйскому. Между тем теперь не только московская чернь, но и города стали склоняться к обманщику. Девятнадцатого августа приезжали в его обоз с повинною от Суздаля, Владимира, Галича, Ростова. Сам вор вовсе не был, как прежде, предприимчив и самоуверен; он помнил Тушино. Теперь в его стане московские люди против него волновались, видимо, хотели предать его, и в тот самый день, когда к нему пришли с поклоном от нескольких городов, он убежал из обоза в Симонов монастырь, оттуда хотел бежать подальше, но Сапега послал к нему маршала и уговорил не терять мужества; названому Димитрию Сапега обещал свое содействие, уверял, что поляки ни за что не покинут его, и если он не верит своим москвитянам, то пусть окружит себя одними поляками.

Бояре узнали о замыслах в воровском таборе и упрашивали Жолкевского, чтобы он отвел поляков от вора и расправился с ним окончательно оружием заодно с москвичами. Гетман послал на письме такой совет Сапеге. Последний собрал в коло своих полковников и ротмистров; прислал к ним и вор своих двух – Ивана Грекова и Нехорошего. Рыцари дали Жолкевскому ответ, в котором повторяли уже много раз сказанное ими, что их привела в Московскую землю любовь к славе, а об избрании королевича Владислава выразились так: «Мы радуемся, что королевичу его милости отдалась столица, только не знаем, будет ли какая-нибудь польза от этого отечеству; а мы, вошедши в эту землю защищать справедливые права их величеств царя и царицы и сделавши для них много хорошего, не посрамим славы своего народа, не отступим от царя, и ни на что вы нас не согласите без его воли».

После такого ответа гетману ничего не оставалось, как идти с оружием против своих. Когда увещания не брали, он двинул 25 августа войско свое, обогнувши Москву. Мстиславский вывел к нему пятнадцать тысяч на помощь. И Сапега со своей стороны вывел против них свое войско. Готово было, в виду побежденных москвичей, вспыхнуть междоусобие у победителей. Жолкевский, чтобы не допустить до такого соблазна, хоть и принял воинственный вид, но послал еще раз к Сапеге и приглашал его на свидание с собою. «Я ничего такого не сделал, – говорил Жолкевский, – что бы послужило во вред приобретенным кровью правам пана Сапеги и его рыцарства».

Двадцать шестого августа Сапега выехал, и Жолкевский к нему выехал. Оба войска стояли друг против друга, ожидая, чем кончатся переговоры вождей.

Сапега сказал Жолкевскому: «Я было хотел составить генеральное коло, чтобы соединить оба войска, польское и царское, и привести к согласию, но помешали этому ваша милость, пане гетмане, выступивши со своим войском против своей братии».

Гетман хотел убеждать Сапегу и доказать ему несправедливость стороны, которой он держится, но Сапега перебил его и сказал: «Я не могу входить в разговоры с вами, прежде извольте приказать вашему войску отступить, а то, видите, уже начинаются герцы между нашими и вашими».

Жолкевский дал знак – войско отодвинулось; то же сделал и Сапега. Жолкевский и Сапега разговаривали, сидя на конях, в поле, вдали от войска; около них разъезжали полковники. Сперва было вожди не поладили и уже стали разъезжаться, но потом съехались снова, поговорили и порешили: Сапега не станет мешать Жолкевскому и,