«Шел в комнату – попал в другую…». Статьи и заметки архивиста и комментатора - Ксения Андреевна Кумпан

З. Г. Минц, «зарождающийся символизм ведет себя не как бунтарь», а как «самый почтительный „сын“ и наследник» (Минц З. Г. «Новые романтики». С. 164).

1271

Тагер Е. Б. Возникновение модернизма // Русская литература конца XIX – начала XX в.: Девяностые годы. М., 1968. С. 189, 190, 203; Иванова Е. Самоопределение русского символизма // Литературно-эстетические концепции в России конца XIX – начала XX в. М., 1975. С. 172.

1272

Отмечая, что Мережковский все надежды возлагает на «поэтов-символистов», один из рецензентов справедливо вопрошал: «Но кто же эти таинственные и столь прекрасные незнакомцы? Недоумеваем» (Русская мысль. 1893. № 2. Отд. III. С. 59). Даже через два года Брюсов писал о новом течении в сущности то же самое: «О символизме <…> нельзя говорить как о литературном течении с ясно обозначившимися стремлениями. Пока еще не только мы, русские символисты, идем ощупью, наугад, но и наши старшие братья – французы» (Арсений Г<урлянд> <В. Я. Брюсов>. Московские декаденты // Новости дня. 1894. 29 августа).

1273

Ср. с оценкой лекций современником: «Впервые <…> я встретил здесь признание автономности искусства, признание примата его в области эстетического начала и проповедь свободы искусства» (Перцов П. П. Литературные воспоминания. С. 88).

1274

Мережковский Д. С. О причинах упадка. С. 22.

1275

Там же. С. 25.

1276

Там же. С. 22.

1277

О крайней нетерпимости «прогрессивной молодежи», которая готова причислить «к лагерю реакционных эстетиков» любого, «говорящего во имя вечной культуры, во имя красоты», Мережковский писал в рукописном введении к лекции. При этом он всячески подчеркивал свою приверженность высоким «освободительным идеалам земной справедливости», что не отменяет, по его мнению, «любви к красоте» и «высокого религиозного преклонения перед тайною мира» (ИРЛИ. № 24349. Л. 1, 2 об.).

1278

В виде закурсивленной формулы «новая красота» встречается в рассуждениях о творчестве Некрасова, где она отождествляется с отраженной в нем «беспредельной любовью к народу» и его «свободной религией» (Мережковский Д. С. О причинах упадка. С. 49–50).

1279

Приписывая в пятой главе трактата Михайловскому «черту необычайной героической воли», критик тем самым включает его в новое искусство.

1280

В раннем варианте статьи о Майкове, перепечатанной в приложении к лекциям, критик пишет: «Есть такая красота в страдании, в грозе, даже в гибели, которой не могут дать никакое счастье, никакое упоение олимпийским созерцанием» (Мережковский Д. О причинах упадка и новых течениях современной русской литературы СПб., 1893. С. 113;

1281

В черновом варианте трактата эта тема неоднократно разрабатывалась. Так, например, критик говорит о поколении новых писателей: «Слабые и нежные дети вечерних сумерек! Но <…> у них достаточно в сердце огня и героизма <…>, и слабыми неокрепшими руками они поднимают знамя великого грядущего идеализма и не задумаются погибнуть под этим знаменем. У них мужество смерти» (ИРЛИ. № 24218. Гл. 4. Л. 27). Таким образом, мотив бессилия перед властью Рока, Судьбы и Смерти, столь характерный для второго сборника, начинает отступать на второй план и вскоре станет атрибутом христианской культуры, тогда как гибель героев, включенная в понятие «новой красоты», будет провозглашена «прекраснейшем, что есть на земле» (см. предисловие к трагедии «Эдип-царь» – Вестник иностранной литературы. 1894. № 1. С. 7).

1282

Пути и миражи русской культуры. С. 345. Курсив мой. — К. К.

1283

Там же. С. 355.

1284

Мережковский Д. С. О причинах упадка… С. 64.

1285

ИРЛИ. № 24208. Л. 27 об.

1286

Говорить о прямом воздействии Ницше на Мережковского в период работы над «Символами» или настоящим трактатом представляется преждевременным. Ср. утверждение Розенталь, усматривающей влияние Ницше на произведения Мережковского конца 1880‑х годов, в частности на драму «Сильвио» (Розенталь Б. Г. Стадии ницшеанства: Интеллектуальная эволюция Мережковского // Историко-философский ежегодник ’94. М., 1995. С. 191–192). В другой работе она постулирует (безо всяких доказательств): «…с Ницше Мережковский познакомился во время первого путешествия за границу» (Rosenthal B. G. Dmitri Sergeevich Merezhkovsky and the Silver Age. P. 18). Конечно, поэт мог слышать о Ницше и знать какие-то положения его философии, например, от своего приятеля по салону Икскуль – А. И. Урусова, раннего популяризатора философа в России, или из вторичных европейских источников. Но «зараженность» идеями Ницше ощущается лишь с первого романа.

1287

Напомним, что впервые тема столкновения языческого и христианского миров в традиционном разрешении встречается в гимназическом стихотворении Мережковского «Серапис».

1288

Труд. 1891. Т. 9. № 4. С. 374, 375, 380. Статья эта вошла в книгу «Вечные спутники», и оценка античной культуры как позитивизма вызвала недоумение Б. А. Грифцова, отметившего расхождение ее с оценкой эллинства в других статьях той же книги (Грифцов Б. А. Три мыслителя. В. Розанов, Д. Мережковский, Л. Шестов. М., 1911. С. 100; далее: Грифцов Б. А. Три мыслителя, с указ. страницы).

1289

Так определяет свой замысел сам автор (Мережковский Д. С. Отверженный. СПб., 1896. С. I).

1290

Определение символа из трактата «О причинах упадка…» (С. 37).

1291

Соболев А. Л. Д. С. Мережковский в работе над романом «Смерть богов. Юлиан Отступник» // Д. С. Мережковский. Мысль и слово. М., 1999. С. 31–50. Далее: Мысль и слово.

1292

Нетерпимому и жестокому Богу Откровения в первом романе противопоставляются образы милосердного и всепрощающего Бога у Оригена, а также широта и терпимость Симона Волхва и Климента Александрийского, пытавшегося примирить христианство с эллинским гуманизмом. В этой связи представляют интерес собственные замечания Мережковского к выпискам из указанных учений, сделанные в период работы над романом. Так, после выписок из Оригена и Климента он записывает: «Толпа церковников, умеренных и средних людей, ужаснулась перед высотой Клим. и Ориг. и отступила назад. Церковь произнесла анафему над Оригеном, т. е. чернь прокляла гения» (ИРЛИ. № 24373. Л. 61 об.). Не менее значима помета после записи использованной в романе мысли Симона Волхва о проявлении Духа Святого во всех религиях: «Великая современная идея. Ничего подобного нет даже в Н<овом> З<авете>» (л. 81 об.). А после записи, что он считал себя воплощением Бога-Отца, Мережковский замечает: «Это в истории едва ли не величайший пример человеческого индивидуализма» (л. 82). Мысли гностиков о собственном богоподобии и презрение их к добродетельным христианам, у которых «есть душа, как у живых тварей, но нет свободного духа человеческого» (л. 100 об.–101), явно заинтересовали Мережковского и, возможно, оказали воздействие на концепцию романа.

1293

См. записанное Ф. Ф. Фидлером в дневнике парадоксальное замечание Мережковского: «Шиллер мне отвратителен <…> Поэзия не бурный протест, а тихое отречение» (Фидлер. Из мира литераторов. С. 112).

1294

Мирра убежденно говорит сестре: «Когда умру, не думай, что меня нет», а Юлиан вспоминает слова своего учителя, что умерщвление Сократа не смогло отнять «свободу и счастье у бессмертной души его». И в последних словах императора-язычника звучит радость и вера приобщения к олимпийцам: «Радуюсь!.. Смерть – Солнце… Я – как ты, о Гелиос!..» (мотив Солнца как обязательного атрибута античного мира восходит к Ницше).

1295

О существовании в его сознании идеи о двух правдах (христианства и язычества) на первом этапе работы над трилогией вспоминал впоследствии сам автор (ПСС-II. Т. 1. C. VI).

1296