13 часов - Джеймс Гровер Тэрбер

этого Герцог скажет: возьмите же Саралинду и мое благословение, о властительнейший Принц, о наездник солнца, о ваше Тряпишество, о ваше Лоскутство!»

Смутьян весил добрых семь пудов, но менестрель поднял его, подбросил, подхватил и посадил обратно, а потом расплатился и покинул таверну.

«Я где-то уже видел этого юношу, – размышлял странник, глядя вслед Ксингу. – Но только он не был ни оборванцем, ни менестрелем. Дайте мне припомнить, где же это было?»

«В супчик, – бормотал пьянчужка, – как гренки…»

Глава II

Зыбкий жёлтый месяц озарял ночь, поднимая на свой рог белую звезду. А в мрачном замке на холме фонарь то вспыхивал, то мерк, то загорался, то затухал, подобно тому, как костлявый Герцог крадучись появлялся то в одной комнате, то в другой, прихлопывая по пути летучих мышей и пауков, давя крыс.

«Ослепить Герцога яхонтами!» – воскликнул менестрель. «Чувствую, кто-то здесь есть, но кто это, и где он, не могу догадаться». Он задумался, прикажет ли ему Герцог окрасить снег в пурпур, или сделать стол из опилок, или просто раскроит его от горла до пупка и скажет Саралинде: «Он соврал, твой последний дурень, безымянный менестрель. Я прикажу своим слугам скормить его гусям». Менестрель вздрогнул в лунном свете, представляя себя рассечённым от горла до живота… Но как, каким образом и когда он сможет проникнуть в замок? Герцог никогда не пригласит оборванного менестреля за свой стол, не даст ему задания, не позволит ему увидеть принцессу. «Но я найду способ, – подумал Принц. – Я что-нибудь придумаю».

Было уже поздно и гуляки, шатаясь, брели домой из трактиров и таверн, и были они отнюдь не в лохмотьях и тряпье, напротив, некоторые даже в бархате. Треть городских собак начала лаять. Менестрель снял лютню с плеча и стал импровизировать, ведь он уже кое-что придумал.

Слушай, слушай, псины лают —

Брешут всё смелее!

Всех, кто в бархате, кусают,

Но меня не смеют!

Пустослов, ковыляющий домой в постель, рассмеялся, услышав песню, а смутьяны и пьяницы стали собираться и слушать.

Герцог любит щеголей,

И зовет на чай их,

Только мне, певцу, милей

Мой шалаш случайный!

Горожане столпились вокруг менестреля, смеясь и хлопая в ладоши. «А он дерзкий, этот оборванец, про Герцога поёт!» – захихикал затесавшийся в толпу напыщенный старикан. А менестрель продолжал.

Слушай, Герцог, лают псы —

Где твои котята?

Потроха для колбасы,

Шкурки для перчаток!

Толпа смолкла в изумлении и трепете, ведь все горожане знали, как Герцог убил одиннадцать человек только за то, что они просто загляделись на его руки, руки в бархатных перчатках, усыпанных сияющими рубинами и алмазами. Страшась, что их заметят в обречённой и безнадёжной компании сумасшедшего менестреля, гуляки разбежались по домам, чтобы рассказать жёнам о случившемся. Только тот странник, которому показалось, что он где-то раньше видел певца, задержался, чтобы предупредить его об опасности. «Я видел тебя в сиянии турнира, видел, как ты одолевал рыцарей в поединках, сталь крушил, словно сухарь крошил. Кто ты? Сын Тристана? Или Ланцелота? Может быть, ты Тун? Или Тора?»

«Я странствующий менестрель, – отвечал певец, – весь в заплатанной рванине…» Он прикусил язык. Не сказать бы лишнего!

«Знаешь, даже если ты сам могучий Зорн Зорнийский», – сказал странник, – тебе не уйти от ярости Герцога. Он тебя располосует от горла до пупка – вот отсель и досель». Он коснулся живота и горла менестреля.

«Спасибо, теперь я знаю, что мне прикрывать», – вздохнул менестрель.

Чёрная фигура в бархатной маске и плаще с капюшоном промелькнула за деревьями. «Это Шептало, главный соглядатай холодного Герцога, – сказал странник. – Завтра он умрёт». Менестрель ждал пояснений. «Его удавят в наказание за донесенье о перчатках. А я сейчас уйду в изгнание, иначе будет мне несладко, – Странник вздохнул. – Тебя, беднягу, наш Кощей не пустит к аналою – ты станешь трапезой гусей, как прочие герои. Прости же, юный менестрель – с тобой идти не стоит».

Странник исчез, словно муха в пасти жабы, и менестрель остался в одиночестве на тёмной пустынной улице. Откуда-то донёсся тяжёлый удар колокола. Менестрель снова начал петь. И тут мягкий пальчик коснулся его плеча, и он, обернувшись, увидел маленького человечка, улыбающегося в лунном свете. На нём была совершенно неописуемая шляпа, в его широко открытых глазах сквозило удивление, как будто он здесь впервые оказался, а борода его была тёмной и вполне обычной. «Если у тебя нет ничего получше твоих песенок, – сказал он, – то у тебя слегка меньше, чем много, и лишь немногим больше, чем нечто».

«А это уж моё дело, как хочу, так и пою», – ответил менестрель, заиграл на лютне и запел.

Трус улёгся на кровать,

Время сна настало!

Утром Герцогу вставать

И казнить Шептало!

Улыбка исчезла с лица старичка.

«Кто ты?» – спросил менестрель.

«А я Голакс, – гордо ответил старичок, – я не какая-нибудь обычная штуковина, а единственный Голакс на целом свете».

«Да, ты на Голакса похож, как Саралинда на розу», – сказал менестрель.

«Я похож только на половину вещей, о которых говорю, что не похож на них, – сказал Голакс, – а другая половина похожа на меня». Он вздохнул. «Я всегда должен быть рядом с людьми, у которых беда».

«Я со своей бедой сам разберусь», – сказал менестрель.

«Только половина этой беды твоя. Другая у Саралинды».

«Об этом я не подумал, – сказал менестрель. – Ну хорошо, я доверяю тебе, и пойду с тобой куда угодно».

«Не так быстро, – сказал Голакс. – Половина мест, где я был, не существует. Я всё выдумываю. Половину вещей, о которых я говорю, невозможно найти. Когда я был молод, я рассказывал историю о зарытом золоте, и люди шли за много верст, и перекопали весь лес. Да я и сам копал».

«Но зачем?»

«А я думал, что история про сокровища может быть правдой».

«Но ты же сказал, что сам её выдумал».

«Я знал, что выдумал, но потом решил, что не знал. Я еще и забывчивый».

Менестрель почувствовал смутную неуверенность. «Я ошибаюсь, но я всегда на стороне Добра, – продолжил Голакс, – благодаря одной беде и одной счастливой случайности. Когда мне было два года, я всерьёз склонялся ко Злу, но потом, в юности, я встретил светлячка, горящего в