Саперы - Игорь Ефимович Чернов

сами решайте. И еще: зайдите к главному инженеру Михайлову, согласуйте детали, расстановку командиров и действуйте. Все ясно? — и отвернулся к окну. Неторопливо набил трубку, закурил. — Ну, что еще? — взглянул на меня.

Я сказал, что командиры ждут решения, как быть с семьями. Меренков процедил сквозь зубы:

— У меня здесь трое своих детей, а указаний о них нет.

После этого разговора я зашел к Михайлову, где оказался и главный инженер управления Воробьев. Маленький, коренастый Арсений Михайлов, всего несколько месяцев назад успешно окончивший Военно-инженерную академию, был ворчлив, как старый дед, со многими разговаривал свысока, и инженеры участка его не любили. Ко мне он почему-то относился лучше, что служило среди командиров причиной незлобных шуток в мой адрес.

Часть объектов Михайлов взял на себя, остальные приказал мне распределить между инженерами участка.

Еще более угрюмые из-за отсутствия ясности, что же будет с семьями, командиры разошлись по объектам. Задержался лишь Морев.

— Давай честно: тебе страшно? — спросил он меня. — Война ведь, а тебя вроде и не касается. Вот мне страшно, за них страшно: у меня здесь трое. О самом все ясно, я русский человек, и раз война — значит война, и мое место здесь, в строю, каким бы он ни был. А семьи? Мы на рассвете в бой. А они? Тоже под пули? Мы почти без оружия, — наверно, вначале будем отходить: судя по всему, немцы хорошо готовились, сами видели и слышали. А у нас в стройбате на тысячу человек — полсотни винтовок, да пара пулеметов, да погранзастава. Подхода войск из глубины что-то не видно. Хорошо, если успеют, когда мы дойдем до крутого берега Немана. А комиссар все свое: русским в Берлине не впервой. Ну, а что ему? У него должность такая — людей поддерживать.

Что я мог ответить? У Меренкова самого здесь трое детей, у меня сын, у других тоже детвора, а указаний нет. Подождем несколько часов, потом будем решать сами, руководствуясь правилом, что отсутствие приказа не оправдывает бездеятельности.

Морев, взобравшись в седло, ускакал. Появился откуда-то инженер-механик Квашенкин, лентяй, бабник, и в армии явно пустоцвет.

— Что, опять городские ночные приключения? Почему не на работах?

Видимо, я попал в точку: Квашенкин огрызнулся и зло спросил, верю ли я в необходимость исполнения отданных распоряжений. Я оборвал его: сейчас не до дискуссий, надо выполнять то, что велено, а не рассуждать. Механик как выплюнул:

— А вот мне, вопреки утверждениям комиссара, кажется, что немцам до Москвы будет значительно ближе, чем нам до Берлина.

— Когда кажется, крестись, а сейчас марш на объект и выполняй, что приказано!

Квашенкин ушел, демонстративно не спеша. Я проверил казармы — кроме дневальных, никого, — и отправился сам на работы. Красноармейцы трудились молча, хмуро, без перекуров, и никого не было нужды подгонять.

В восемнадцать — докладывать, и надо успеть сдать полевым войскам готовые точки. А где они, эти войска? Полевым… Что же будем делать мы, строители? Ночью война. Завтра, двадцать второго, еще что-то… Ах да, завтра сынишке исполняется четыре года. Но как же действительно быть с семьями?

Напряженный до крайности день клонился к концу. Кажется, что вот-вот дойдет солнце до зубчатой кромки леса и… остановится. И так безумно этого хочется: ведь тогда не будет вечера, не наступит ночь и не будет страшного военного рассвета.

Усталые, все в пыли, без строевых песен, подходили к своим казармам роты. Не умолкая, грохотали за лесом камнедробилки и бетонный завод.

Окно в кабинете Меренкова было распахнуто, и там виднелась фигура начальника управления. Высокий, стройный, по-образцовому подтянутый, по-мужски красивый, майор Аксючиц склонился над картой, черные брови сдвинуты, в зубах забытая потухшая папироса. Не решаясь войти, я присел у крыльца. Через открытое окно доносился их разговор.

— Ну так как, Меренков, успеют?

— Роты возвращаются, — значит, работы закончены.

— Что ж никто не докладывает?

— Приказал доложить в восемнадцать.

— Опоздают.

— Не имеют права.

— Представители пулеметного батальона были?

— Представители были, по точкам их провели, а о самом батальоне ни слуху ни духу.

Докурив папиросу, я прошел в кабинет, представился Аксючицу и доложил о выполнении задания.

— Опаздываете с докладом на семь минут, — заметил майор. — Потрудитесь быть точным: здесь армия, а не строительный трест.

Зазвонил телефон. Меренков послушал и передал трубку Аксючицу:

— Вас, товарищ майор.

— Аксючиц. Кто говорит? Ясно. Так… Все понял… Да, к сожалению. — Положил трубку, встал у окна. Прошелся по кабинету, сменил папиросу. Несколько минут молча смотрел куда-то в пространство, будто пытался найти там решение чего-то большого, неразгаданного. Вздохнул, резко повернулся к Меренкову: — Ну, вот и все. Семьи отправить вечером, в сумерки, пока только до Каунаса. Свой штаб и подразделения батальона держать в полной готовности. Имущество, что может понадобиться на новом рубеже, погрузить в машины заранее. Проверить готовность санчасти батальона. Все остальное — как уже распорядились. Поддерживать связь со мной п с пограничниками. Начнется часа в три или четыре. По обстановке — получите по телефону указание, какой пакет в секретной части вскрыть. Я сейчас на участки к Карлову и Большакову, потом буду все время у себя.

Мы с Меренковым остались вдвоем. Он почему-то поправил орден на груди и спросил:

— Батенька мой, это сколько же нужно времени для того, чтобы собрать сюда все семьи командиров?

Я ответил, что вещи у большинства уже собраны, поскольку еще днем в столовой родные узнали все. Но живут люди разбросанно, по хуторам, плюс женские слезы, так что раньше, чем к десяти вечера всех не собрать. Меренков заметил, что как раз в это время начнет смеркаться, и приказал тогда и отправлять людей.

В девять часов вечера у штаба стояли три грузовика, часть семей уже прибыла, остальные подтягивались. Слезы прощания, слова напутствия. Тяжело смотреть на людей, расстающихся, быть может, навсегда.

Заглянув в кузова машин, приказал начальнику автотранспорта воентехнику Анатолию Ильину застелить дно матрасами и поставить в каждую машину про запас по бочке бензина. Он пытался возразить, поскольку получил указание выделить машины только до Каунаса. Пришлось заставить выполнить мое последнее распоряжение, и Ильин послал машины на склад горючего. Я доложил об этом Меренкову, и тот одобрил мое решение:

— Приказали, батенька мой, правильно. Сейчас говорил с пограничниками: у немцев сильный шум моторов, движение пехоты. Были перебежчики, подтверждают, что войска на исходных, только во времени разноголосица: кто говорит, что в четыре часа утра, а кто — в три. А с машинами — правильно. Начнется бой, бомбежка, Каунас тоже бомбить будут, и поездов может