Саперы - Игорь Ефимович Чернов

Я выделил толковых, смелых и пробивных ребят и к ним — Квашенкина, чтобы с глаз долой. Всего четверых, один из них старший.

В полночь машины с семьями наконец ушли. Долго смотрели мы на опустевшую дорогу, прислушиваясь к удалявшемуся и вскоре совсем затихшему шуму.

Томительным и тревожным подступало утро 22 нюня. Красноармейцы и командиры оставались в казармах, шоферы автороты дремали в кабинах машин, нагруженных строительными механизмами, цементом, штабным имуществом. За лесом продолжала грохотать камнедробилка, но в воздухе, казалось, повисла томительная тишина, как будто перед грозой. Стихло и у немцев.

Все командиры Меренкова в штабе. Спать запрещено. Слушаем ночь: что-то таит в себе эта тишина?

Вернулись последние подразделения бойцов с устройства завалов на лесных дорогах от границы. От выставленных на шоссе наблюдателей прискакал верховой, доложил, что к границе проследовали три наших танка, пять машин с бойцами, а о пулеметном батальоне ничего не слышно.

Среди подремывающих сидя командиров в штабе Меренкова высказываются надежды: а может, не будет войны?

Еще связной: шоссе пусто, ни машин, ни танков, ни людей.

Спросил Меренкова, как поступить с ксендзом. Тот ответил, что арестовать его разрешили еще рано утром, но ксендза след простыл, и весь день он нигде не показывался.

Минуло два и три часа ночи — тишина. Может, немцы изменили время или дату? Дату вряд ли, ведь наступает воскресенье, день, удачный для нападения: выходной, люди кто где, не так быстро развернется мобилизация.

Война. Какая она? Как в кино? Или, может быть, совсем другая?

Четвертый час. Позвонил пограничникам — тихо. Зашел в секретную часть, повертел в руках серые, опечатанные сургучом пакеты: в каждом из них судьба первых дней войны. Какой пакет придется вскрыть?

Ровно четыре часа утра… И сразу грохот от близкой границы взорвал тишину. В ту же минуту высоко-высоко в небе прошли куда-то вглубь, на восток, первые эскадры фашистских самолетов. В стройбате часто-часто забили тревогу, у нас резко зазвонил телефон. Дежурный схватил трубку и, бросив в нее краткое «Понятно!», обратился ко мне: «Началось! Зовите Меренкова, пакет вскрывать ему лично».

Звать Меренкова не пришлось, он уже стоял в дверях. Вскрытый пакет гласил: под прикрытием полевых частей, которые должны были выйти ночью к границе, а при необходимости с собственным прикрытием вывести личный состав участка и батальона, автороты в район управления к местечку Лейпуны.

Где же полевые войска? Даже пульбата нет… Под собственным прикрытием — полсотни винтовок, два пулемета да наганы командиров.

Меренков выглянул в окно — батальон уже строился.

— Вы, батенька мой, — приказал он мне, — берите полуторку с водителем Гавриленко — и на машину командиров участка. Чемоданов не брать. Вы — старший, подчиняться — мне, будете моим штабом и командирским резервом. Что такое штаб на войне, знаете?

— В общих чертах.

— Наставление по полевой службе штабов читали?

— Давно и только бегло. И потом: почему я? Ведь Михайлов и по службе старше и академию кончал.

— Времени на разговоры нет. Исполняйте! Выход через десять минут.

Недалеко разорвался снаряд, звякнули стекла, и с потолка посыпалась сухая земля. Позвонил пограничникам— они вели бой. Второй снаряд разорвался, не долетев до военного городка: немцы брали участок и батальон в вилку, надо было торопиться.

Готовый с вечера батальон длинной пешей колонной вслед за машинами потянулся перелесками к шоссе. Мою машину Меренков поставил во главе колонны. Михайлов по его заданию зачем-то возвращался в наш разбитый немецкой артиллерией и объятый пламенем военный городок. Дым пожарища поднялся высоко, а над ним в чистом голубом небе, выстроившись, как на параде, все шли и шли немецкие бомбардировщики. И ни одного нашего истребителя! Где они? Ведь своими глазами видели их, и много, и не где-то там далеко, а на наших в общем-то приграничных аэродромах.

Часто простаивая в ожидании пешей колонны и конного обоза, маскируясь в тени деревьев, окаймляющих шоссе, машины продвигались крайне медленно. Конечно, с фашистских самолетов нас было прекрасно видно, но, вероятно, у бомбардировщиков были свои, другие цели,

Километрах в трех — пяти хвост колонны прикрывал взвод стройбата с винтовками и двумя пулеметами, оттуда доносили, что взвод ведет бой. Шум какого-то большого сражения позади смещался в сторону и стал опережать нас. Видимо, противник принял нашу колонну за какое-то активное соединение и решил быстрее обойти. Создавалось впечатление, что наш пункт назначения Лейпуны, седлающий узел дорог, уже в руках противника. Чертовски хотелось рвануть на машинах вперед, выскочить из-под угрозы окружения, но за нами шли безоружные подразделения батальона, и бросить их мы не могли, это было бы настоящим предательством, и никому в голову такое не приходило.

Весила бездеятельность: совсем не так мы представляли вхождение в войну. Злили распоряжения, почерпнутые из вскрытого пакета: безоружный батальон отходил пешим порядком почти па виду у немцев, а машины загружены цементом и еще черт знает чем.

Когда до Лейпун оставалось несколько километров, я попросил у Меренкова разрешения проскочить назад, связаться с арьергардным взводом и вообще толком выяснить обстановку, но тот ответил: для этого есть командир батальона и его штаб, и он сам знает, что нужно делать, и вообще яйца курицу не учат.

Впереди виднелся столб дыма, и Меренков приказал взять машину, нескольких красноармейцев и, пока батальон подтягивается, проскочить в Лейпупы, в управление, узнать обстановку, а то, похоже, там уже противник. Если же немцев там нет, выяснить, что делать дальше и когда и где нас будут вооружать.

— Исполняйте! — буркнул Меренков сквозь облако табачного дыма от неразлучной трубки и, засунув руки в карманы кожаного пальто, медленно пошел в хвост колонны.

Я отобрал из числа добровольцев трех бойцов, взял последние три винтовки, лежавшие в машинах, и через несколько минут новая трехтонка с каким-то укрытым брезентом имуществом уже мчалась к Лейпунам. Я с шофером Федором Москаленко сидел в кабине, красноармейцы — в кузове.

Взвизгнув тормозами, машина остановилась: метрах в ста впереди по всей ширине шоссе, включая и кюветы, бушевал огонь. Горел бензовоз, людей никого, объезда не было. Москаленко прошел ближе к бензовозу, вернулся и сказал, что живых не видно, надо бы проскочить с машиной через огонь. Я побоялся, что вспыхнет бензобак нашей машины, но Федор уверял, что проскочим благополучно.

Укрыв бензобак бушлатом, плотно заделав окна кабины и спрятав бойцов под брезент, Москаленко подал машину немного назад и