Саперы - Игорь Ефимович Чернов

Мы прождали у костров до пяти утра, но самолетов больше не было. А когда вернулись в лагерь, у землянки встретила Шура с радиограммой и предупредила, что армия на связи. Иван прочел и приказал: «Отвечай, что он здесь, к самолету опоздали». Передал радиограмму мне. В ней была короткая фраза: «Самолет не вернулся. Жду на приеме. Директор».

Следующей ночью мы пришли с Корбутом на аэродром заранее. Долго сидели у костра, опять гадая, будет самолет или нет, — небо как-то нехорошо заволакивало тучами. А ровно в полночь на наши сигнальные костры неожиданно приземлились сразу три самолета. Выяснилось, что они летели с грузом, — правда, не к нам, а к Орлову. Но там, видимо, что-то случилось — костров не оказалось, — и летчики решили приземлиться у нас. Корбут обещал им днем отправить груз к Орлову и попросил взять на борт меня и еще двух раненых. Пилоты согласились, но предупредили, что они из другой воздушной части и полетят на аэродром за Сухиничи. Мне ничего не оставалось, как лететь с ними.

Крепко обняв на прощание Ивана, я забрался в кабину, и наш самолет поднялся в воздух. Штурмана почему-то не было, и я в кабине оказался один. Летели спокойно, как вдруг в ровный рокот мотора ворвалась не то пушечная, не то короткая пулеметная стрельба и рядом с самолетом мелькнули трассирующие огоньки. Над нами прошла тень немецкого ночного истребителя. Самолет наш стал проваливаться в пике, запетлял над лесом. Пилот приглушил мотор и, перегнувшись, крикнул:

— Смотри в оба! Ночники немецкие!

Мы вновь набрали высоту. Линия фронта обозначалась трассами пулеметных очередей, разрывами зениток, но, к счастью, прошли ее благополучно. Еще час лета, пробежка по укатанному полю тылового аэродрома, мотор чихнул, фыркнул и успокоился. Наш пилот осмотрел машину и насчитал несколько пробоин, а по летному полю уже бежали дежурные техники. Взвалив на плечи вещевой мешок, я простился с летчиком и пошел к видневшимся в стороне землянкам.

После отчета и сдачи материалов в штабе армии меня вызвали в штаб фронта, а оттуда в Москву — для личного доклада начальнику инженерных войск Красной Армии, генерал-полковнику инженерных войск М. П. Воробьеву. Видимо, он потом докладывал обо мне Верховному Главнокомандующему, потому что вскоре при телефонном разговоре с командующим армией генерал-лейтенантом Поповым из Москвы хорошо отозвались о проделанной работе в тылу врага и поинтересовались, как думают наградить меня и полковника Варваркина. Я узнал об этом по возвращении в армию, когда меня вызвали на Военный совет, где чувствовал себя более чем неловко. Там присутствовали командарм, член Военного совета и начальник штаба армии. Командарм, смеясь, сказал, что между ними возникли разногласия, чем награждать меня за полет и деятельность в тылу врага. Я совершенно растерялся и как-то сразу вспомнил Ивана Корбута, этого замечательного человека, на груди которого при всех его заслугах в то время одиноко блестел орден Красного Знамени. Я смущенно молчал.

— Ну, вот видите, а он вообще ничего по этому поводу сказать не может, — обратился к другим членам совета командарм. — Это уже четвертая точка зрения!

Я все же ответил, что вообще не считаю для себя возможным участвовать в решении такого вопроса и не думаю, будто совершил нечто особенное, я лишь выполнял то, что сделал бы и любой другой на моем месте. В итоге мне сказали, что я буду представлен к ордену Красного Знамени. И действительно, приказом по Западному фронту № 0237 от 19 февраля 1943 года меня наградили орденом Красного Знамени.

Вскоре после этого, до перевода в соседнюю гвардейскую армию, мне через разведотдел удалось дважды обменяться с Корбутом письмами. А потом началось летнее наступление на Орловском выступе, госпиталь, другая армия, другой фронт, и мы с ним потеряли друг друга.

Как-то стороной слышал, что Иван жив, а вот Гельфер, скромный, смелый Гельфер, погиб.

* * *

Прошло долгих двадцать три года. В канун празднования двадцатилетия Победы показывали телевизионный фильм о сещанском подполье Ани Морозовой «Вызываем огонь на себя» по одноименной книге Овидия Корчакова. Когда увидел на экране тогдашнего начальника разведки Колесова, сразу набежали воспоминания: Брянщина, Корбут, — и комок подступил к горлу. Вспомнил и то, что столько лет лежат в столе эти страницы воспоминании, написанные тогда, в сорок пятом году, по свежим следам.

Написал на телевидение и попросил адрес Колесова, а потом послал ему письмо. В ответ пришло большие теплое письмо. Были в нем и такие строки:

«Я хорошо помню, как отправляли вас в тыл противника, вашу необходимую в то время задержку в тылу врага и возвращение в армию. Весь этот небольшой, по сути, эпизод, наполненный глубоким содержанием и драматизмом, не может быть забыт нами, непосредственными участниками тех поистине героических дней».

Да, мы выжили, но многие из нас не вернулись с поля боя. И те, кто дожил до первого Дня Победы, потом тоже уходили от нас: здоровье их было подорвано.

Не дожил до двадцатой годовщины и Иван Владимирович Корбут. Он умер в 1963 году в городе Черновцы. На его похоронах были многие партизаны и бывшие разведчики 330-й дивизии.

Вот и сорок вторая весна Победы миновала.

Еще меньше участников войны отметило эту годовщину. Но есть память, есть наш народ, который никогда не забудет имена своих героев.

Примечания

1

Такие управления (УНС) вели силами военно-строительных участков и входящих в них строительных батальонов, автобатов и авторот капитальные оборонительные работы на советско-германской границе, сложившейся после 1939 года. (Прим. автора.)

2

Меленит — взрывчатое вещество.