Саперы - Игорь Ефимович Чернов

Вошли полицаи — их оружие Крылов оставил у себя — и партизан с немецким автоматом. Они повторили свою просьбу, рассказали, что в полицию пошли, боясь преследований их самих и семей. Уйти раньше в отряд не решались, опасались, что не примут. Руки кровью не запятнаны, от активных действий отлынивали, устраивались то на пост, то в дежурку, то рассыльными.

— Ну, так что? — спросил Корбут партизана с автоматом. — Тебе головой отвечать за них.

— Не врут, товарищ майор, ручаюсь. Не одного меня из партизан знают, а никого не выдали, даже старосту, а ведь знают, что он наш человек.

— Ну, а семьи теперь как? — спросил Иван.

Мужики ответили, что семьи они развезли по родственникам и знакомым в партизанские деревни.

Корбут предупредил, что строго проверит их на деле в ближайшей операции, а пока приказал Крылову придержать их в лагере.

Установленная мне неделя пролетела, будто ее и не было. Наступил последний день, пятнадцатое ноября, а работа еще далеко не кончена: многие разведгруппы еще не вернулись, нет сведений от дальней агентуры. Да, недельный срок оказался ничтожно мал, и я доложил об этом по рации. Мне разрешили задержаться еще на неделю. И эта вторая неделя превратилась в месяц с лишним, опрокинув все мои планы и дела.

В то время наша армия вела ожесточенные бои в районе Великих Лук. Немцы поездами и своим ходом перебрасывали туда войска из Орловского выступа, очищая для этого дороги и прилегающие к ним леса и деревни от партизан и местного населения. Против партизан были брошены не полицейские или отдельные отряды, а фронтовые части с танками и артиллерией. По ночам заревом полыхал горизонт, тянуло дымом. Большак на Пацын приобрел для фашистов какую-то особую значимость, а ведь его контролировали и местами минировали партизаны. Тогда фрицы большими силами пошли на те деревни, в одной из которых мне довелось переночевать, и где стояли основные силы Корбута.

Иван только вернулся в штаб, как в лагерь ворвался на взмыленном коне верховой без седла. Бросив коня у входа, он вбежал в землянку и крикнул с порога:

— Товарищ майор! Отряды Мальцева и Крылова почти разбиты, большие потери, отходят сюда. Деревни горят, население бежит сюда, в лес!

— Где бой? — накидывая кожанку и схватив со стены автомат, крикнул на ходу Корбут. — Федько! Пулей! Всех, кто есть здесь, в роте, в ружье! Всех коней — в телеги, в сани, что там есть! Пулеметы — туда! Врачу готовиться к эвакуации и приему раненых! Кто обучен минному делу, остаться, поступают в распоряжение майора. Ну, что еще? — обрушился он на стоявшего перед ним связного.

— Отходят, говорю. Мальцев просит помощи чем можно. Тяжело, население прикрываем, а то оторвались бы. Меня еще от Десны послали, да под Коньшином на немцев наткнулся, пришлось вернуться и предупредить. Ведь они нашим в тыл шли и прямо на население. А потом уж сюда напрямик через лес.

— Что еще велел Мальцев?

— Встречать население.

— Быстро к врачу! Раненые пусть шалаши готовят! Костры и печки потушить! — приказал Корбут радистке Шуре. И уже ко мне: — Что будешь делать?

Я сказал, что надо минировать проходы от Коньшина к лагерю. Пропустим через проходы своих, а там что бог даст.

— Ну, давай! Но если до рукопашной, сам не смей соваться!

Прихватив автомат и засунув гранаты за пояс, я выбежал из землянки. Из-за кухни от коновязи на рысях вылетело несколько саней, прогромыхала телега, куда на ходу подсаживались партизаны. На предпоследних санях, правя конем, стоял Иван и что-то кричал врачу, суетившемуся у входа в землянку санчасти. Обоз быстро исчез в лесу. Издали, от Коньшина и аэродрома, то усиливаясь, то затихая, был глухо слышен шум боя. Появились три немецких самолета и отбомбили невдалеке лес по пустому месту.

Надо было спешить, а на чем? Сани еще есть, а вот коней всех разобрали. Минеры побежали за взрывчаткой. Я заметил понуро стоявшего усталого коня, на котором прискакал связной, и спросил пробегавшую мимо Шуру, куда тот делся.

— А он с Корбутом умотал! — ответила она и нырнула в землянку. Не закрывая дверь, выглянула и спросила: — Рацию сворачивать?

Я приказал рацию не снимать, сидеть и слушать: вдруг вне срока армия связь запросит? Минеры грузили в сани все, что было: немного мин и взрывчатку, артиллерийские снаряды, два мотка колючей проволоки. Запрягли бедного усталого коня связного, но жалеть лошадь не приходилось.

С приближением к Коньшину звуки стрельбы становились все отчетливее. Появились первые беженцы, потом прошли плотной толпой старики и женщины с малышами и скарбом на руках. Пронесли несколько жердевых носилок с тяжелоранеными партизанами — с легкими ранениями из боя не выходили.

Прокатила мимо подвода, в которой на сенной подстилке я увидел чье-то тело: руки на груди сложены, лицо бескровное, глаза закрыты. Сбоку на телеге молча сидела моложавая женщина и неотрывно смотрела на мертвого. Я спросил у ребят, кто это. Минеры сказали, что погиб заместитель Корбута. Сразу вспомнились ночь, партизанский аэродром и темная фигура из ночи — так и не пришлось нам больше встретиться: в штабе он почти не бывал, все по отрядам да по отрядам.

Поток беженцев прекратился. Завизжали шальные пули, чмокали, впиваясь в деревья. Где-то рядом, на пересекавшей дорогу просеке с узкоколейкой, шел бой. В один чудовищный звук смешались автоматные и пулеметные очереди, винтовочная стрельба и разрывы гранат. Танков, видимо, нет, подумал я.

Наткнулись на Корбута: он стоял за деревом, что-то быстро приказывая двум партизанам. Смеркалось. Мы стали минировать тем, что у нас было, влево и вправо от дороги, напутали проволоки, а у минированных участков выставили проводников. Бой постепенно стихал, а к ночи немцы ушли. Утром разведка прошла до Коньшина и ничего не обнаружила. На накатанной транспортом дороге оставили засады, минеров, коней для связи и вернулись на базу.

Днем у самой лесной дороги Корбут хоронил своего заместителя. Молча опустили гроб, засыпали могилу. Глядя на растущий земляной холм, так же молча стояла жена погибшего. Убрав могилу хвоей, долго не уходили, пока кто-то тихо не произнес: «Пошли».

Уже в землянке Иван рассказал, как погиб его заместитель. Немцы пошли с Рогнединского большака, и с ходу колонна развернулась на деревню. Завязался бой: партизаны прикрывали отход женщин и детей. Когда в ход пошли танки, наши выкатили напрямую две