Саперы - Игорь Ефимович Чернов

произнесла моя спутница. И, помолчав, продолжала: — Фрицев нами, партизанами, запугали. Что ж, не без оснований. И все правильно: смерть за смерть — лагерей для военнопленных у нас нет. Вот как-то приказали взять «языка», самолет за ним обещали прислать. Пошли на комендатуру, думали коменданта взять, офицера. Но бой нелегкий получился, в свалке кто-то убил нашего «языка». Ну, мы денщика его крутили и в отряд доставили. Он до войны работал архитектором. И вышло так, что ребята, которые его брали, в армейской форме были. А как доставили к Корбуту, на нем тоже военная форма: майор. Да еще коричневый кожаный реглан! Ну, фриц и решил, что попал в армейскую часть, и со слезами на глазах умолял не передавать его партизанам. Мы ему толкуем, что уже у партизан, а он не верит. Отправили самолетом, как велено было.

Я тоже вспомнил этого архитектора: допрашивал его в штабе армии. Показания он давал охотно: вращаясь около коменданта, знал кое-что ценное.

Спросил о Корбуте. Говорит, что смелый, строгий, но не грубый. К людям присматривается, верит не сразу: может, условия заставляют, а может, таким родился.

Предысторию командования Корбутом партизанской бригадой я знал еще в штабе армии. Он возглавлял разведроту одной дивизии. В ходе нашего наступления зимой сорок первого года Корбут вырвался с ротой вперед, и немцы отрезали их. Пробиться к своим не удалось, а фронт стабилизировался. Рота в тылу противника стала партизанами обрастать, но связь с армией не теряла, связные изредка просачивались через передний край. К весне вызвали Корбута на Большую землю. Он получил задание роту через фронт не выводить, оставаться в тылу и формировать партизанский отряд. Рацию дали, обещали наладить связь самолетами. Когда он в роту возвращался, уже реки тронулись, и ему пришлось больше километра идти по горло в ледяной воде, переходя через линию фронта. Вот такой он, майор Иван Корбут.

Часа через полтора-два добрались до штаба бригады. Мне показали штабную землянку. Когда я вошел туда, пахнуло разостланной на полу хвоей, сыростью. Низкий двухскатный потолок из неошкуренных бревен, на земляных нарах поверх сена спят одетыми несколько человек. В торце землянки крошечное окошечко, перед ним стол из ящиков, а на столе — рация, еле тлеет окопная сальная коптилка. У железной печки, пытаясь растопить ее, возится парнишка лет двенадцати.

— Вам кого, майор?

— Корбута.

— Будить? Только недавно легли.

Говорю, что не знаю, делай, как у вас принято. Парнишка отвечает, что принято будить, иначе попадет.

На нарах завозились. По петлицам и кожаному пальто я определил — Корбут. Но все же спросил:

— Вы майор Корбут?

— До сих пор был я. А вы кто?

— Майор Чернов, из штаба армии.

— Так. Шура, дай вчерашнюю радиограмму!

Курносенькая девчушка лет восемнадцати, в гимнастерке и в ватных штанах непомерного размера, пошарила у рации и подала листок.

— Так. Все правильно. Как зовут?

Я назвался.

— Тоже правильно. Зачем пожаловали? Проверять или что? В радиограмме сказано только, что о задании расскажете сами, да приказано не допускать вас до каких-то операций.

Я ответил, что прилетел не проверять. Наконец поздоровались, замолчали. Разговор явно не клеился. С нескрываемой досадой Корбут спросил:

— Сейчас поговорим или потом?

Я ответил, что можно и утром.

— Ну, тогда спать. На нарах места много.

Такой прием меня не обрадовал, но что поделаешь. Я забрался в уголок на нары, повесил автомат и ремень с кобурой и пистолетом, снял меховую безрукавку и, накрывшись с головой шинелью, мгновенно заснул.

Проснулся поздновато. В землянке холодно, хотя печурка еще дымила. Вылезать из-под шинели не хотелось. Корбут сидел на нарах и внимательно слушал доклад. Речь шла о делах одного из отрядов. Из разговора понял, что старший лейтенант в пехотной фуражке — Гельфер, как называл его Корбут, — командир отряда. Разговор подходил к концу.

— Что, к нам опять начальство? — спросил Гельфер.

— Да вот майор спит. Зачем прилетел, пока не знаю. Ну, да ладно. Будет мешать, отправлю первым самолетом.

Вошел еще один партизан и доложил Корбуту, что из отряда Крылова принесли мои мешки и со вторым рейсом еще сапер-сержант прилетел, который майора спрашивает; что летчики с аварийного самолета у врача.

— Так сержант-сапер, говоришь? — оживился Корбут, — Накормить, пусть пока отдыхает. Майор проснется — вызовет. Шура, глазастая! Не заметила, какие у майора петлицы? Черные, говоришь? Попятно. А майоровы мешки сюда!

Внесли мои мешки: большой, в котором магнитные мины, и вещевой. Корбут спросил, что в них. Ему ответили, что я не велел трогать, там мины и взрывчатка.

— Толково, — улыбнулся довольно Корбут. — Патроны, соль, табак с ночных самолетов надо распределить по отрядам.

Вошел полный пожилой врач в халате поверх телогрейки, сказал, что медикаменты он получил, а вот доставленный ночью раненый вряд ли выживет. Корбут сурово напомнил ему о каких-то старых грехах и потребовал, чтобы раненый был жив во что бы то ни стало. Повернувшись к радистке, стал диктовать радиограмму. Помню, он сообщал в армию, что на участке Сеща — Жуковка с участием саперов, присланных из армии, спущен под откос товарный эшелон противника, что один самолет сгорел, летчики в бригаде, майор прибыл. В конце он просил прислать самолеты за летчиками.

Я поднялся, и Корбут познакомил меня с Гельфером. Мы сразу разговорились. Корбут молчал, изредка поглядывал исподлобья изучающим взглядом. Потом пошли умываться. Умывались на снегу, поливая друг другу. Корбут рассказывал, что отряды из местного населения стоят по деревням, в домах или в землянках, а у Крылова штаб и часть батальона здесь. Ну, а когда тяжело, то все в лесу.

К нам подошел Крылов и с ним еще люди. Позавтракали неплохо, было даже вареное мясо. Корбут справился у кого-то из сидящих за столом, поровну ли, по числу бойцов, поделили по отрядам полученное ночью курево. Ему ответили, что поделили по-хорошему, а отправлять в отряды не придется: командиры будто чуяли, сами людей прислали, да те жалуются, что маловато.

Я вышел из землянки и закурил. Через легкую дощатую дверь приглушенно доносился разговор Корбута с Крыловым и Гельфером. Речь шла о каком-то прилетавшем к ним подполковнике.

— А что? Неверно? — негодовал Корбут. — Летают, самолеты занимают, проверяют, будто мы сами не знаем, что тут делать! Прилетел, из землянки носа не высовывал, наобещал, а улетел и как будто в воду канул! С медикаментами плохо, питание для рации на исходе, второстепенных вещей, как он их тогда назвал, — соли и махорки — тоже нет. А с взрывчаткой? Говорили ему: чтобы плавить взрывчатку из снарядов, большое