Саперы - Игорь Ефимович Чернов

от батальона. Занимались с разведчиками лейтенант Андрейчук, забрасываемый вместе с ними, начальник штаба батальона да сам комбат майор Гусев. Даже я не знал этих ребят, а они меня. Так требовали условия конспирации.

Настал день, когда Гусев доложил о готовности группы. Но неясно было, как ее забросить через передний край. Фронт стоял стабильно несколько месяцев, немцы врылись в землю, оборона их была прочной, и проникновение такой группы через линию фронта не могло пройти незамеченным и без потерь.

По докладу Колесова и Варваркина Военный совет приказал осуществить переброску воздухом. Но это оказалось непростым делом. Небольшая поляна на опушке леса у деревин Конышино, используемая партизанами как аэродром, допускала посадку и взлет только легких самолетов У-2. Для переброски же восьми саперов требовалось, таким образом, восемь самолётовылетов. Такая операция ослабляла отправку партизанам боеприпасов и медикаментов.

Но вот наконец саперы были переброшены, летчики доложили о благополучной высадке, что потом радиограммой подтвердил и командир партизанской бригады майор Корбут. Мы стали ожидать донесений, но их не было. Время шло, а наши разведчики молчали. Нервничал Военный совет, волновались и Колесов, и Варваркин, но на многократные запросы Корбут неизменно лаконично отвечал, что саперы выполняют задание. Но какое задание? Задание армии или какое-то поручение Корбута? Однажды он сообщил, что наши саперы-разведчики отличились в бою, что уже совсем противоречило задаче группы.

Не решаясь затевать этот разговор с Варваркиным, я еще раз сказал Колесову, что необходим мой вылет к Корбуту, и он согласился. После доклада Военному совету Варваркин приказал мне готовиться к полету, предупредив, что я лечу только на неделю и потом за мной придет самолет. Приказал также побывать на нашем армейском инженерном складе, куда привезли из штаба фронта какие-то диверсионные новинки.

— Разберитесь, что там такое, возьмите с собой, что сочтете нужным, но не больше ста килограммов, больше в самолет с вами брать нельзя. — И вдруг, впервые перейдя на «ты», спросил: —Ты понимаешь, на что идешь? Сможешь молчать, если что? Ведь фрицы не остановятся ни перед чем, чтобы развязать тебе язык.

Я ответил, что я коммунист и что до крайности дело не дойдет: что бы ни случилось, живым меня не возьмут.

— Ну, смотри. Не хотел тобой рисковать, да нужно.

В тот же день вместе с ним и Колесовым были на Военном совете армии. Присутствовали командарм, оба члена Военного совета, начальник штаба армии, начальники оперативного и разведывательного отделов, партизанского штаба армии. Еще раз познакомили меня с обстановкой в тылу противника, уточнили мое задание и приказали лететь в первую же ночь, как только будет летная погода. Пожелали успеха и, уже прощаясь, строго предупредили, что мне самому запрещается участвовать в диверсиях.

На обратном пути Варваркин приказал мне оставить в армии личные документы и партийный билет. Зная, как трудно приходится тем, кто выходит из окружения без документов, я запротестовал: «Товарищ полковник!..» Но Варваркин оборвал: «Что товарищ полковник? Я знаю, что я полковник. Документы оставить здесь! Все! — И уже спокойнее: — Самолет закажет Колесов. Если дадут две машины, возьмите одного сапера. Гусев доложил, что подготовлен еще один толковый сержант. И не зарывайтесь там по молодости. Командарм сказал, что в шифровке о твоем вылете Корбуту будет приказано не допускать тебя к личному участию в операциях».

Не задерживаясь, выехали с начальником инженерного снабжения армии Маркусом на склад. Кроме взрывчатки, обычных мин, взрывателей и прочего, там хранились недавно привезенные, ранее мне незнакомые магнитные мины. Плоская, в черной пластиковой оболочке мина легко умещалась на ладони — таких по карманам можно распихать не одну. В торце — глубокое круглое гнездо для взрывателя, на обороте на английском языке была инструкция.

Я спросил Маркуса, как с ней обращаться, но он тоже не знал, так как и на фронтовом складе мина была новинкой, получена впервые, а в накладных лишь было сказано, что это английская магнитная мина замедленного действия. Английский ни я, ни Маркус не знали, и мы решили, что инструкцию переведут в разведотделе.

Нашли на складе большой крепкий мешок, погрузили туда все эти мины, добавили толовых шашек. Набили еще один вещевой мешок толом, бикфордовым шнуром детонирующим, прихватили две подрывные машинки, еще кое-что по мелочам. Взрыватели ко всему этому хозяйству я распихал по карманам.

Маркус с охраной и с моими мешками полез в кузов полуторки, а я с взрывателями в карманах — в кабину к водителю, и мы поехали в штаб армии.

Инструкцию в разведотделе перевели с трудом: переводчики владели в основном немецким языком. Не будучи уверен в переводе, Варваркин приказал взорвать одну мину. Мы с Маркусом прошли к бездействующей железной дороге, нашли под откосом обгоревший скелет вагона, приложили мину, попробовали: держится магнитами крепко. Установили на взрывателе минимальное время, а сами бегом в воронку от бомбы. Взрыв прозвучал мощно, с каким-то сухим треском; вагонную раму не только перебило, но и вырвало целый кусок.

* * *

Выпал первый снег и не растаял. В ночь на седьмое ноября я дежурил по штабу. Выглянул из блиндажа — небо чистое, в звездах. Если и завтра будет такая ночь, значит, завтра лететь.

До тех пор мне как-то не приходилось летать. Военные аэродромы строил, а летать — не летал.

Днем седьмого ноября позвонил Колесов и предупредил, что ночью будет самолет и мне надо быть на «подскоке», крошечном полевом аэродроме совсем недалеко от переднего края, в девять вечера. «Подскок» точно отвечал своему названию: с глубинных аэродромов подбирались сюда в сумерках самолеты У-2, дозаправлялись горючим, принимали груз и с наступлением темноты уходили в немецкий тыл. Уходили и иногда не возвращались.

В блиндаже коменданта аэродрома я встретил четырех летчиков, все — молодые ребята лет двадцати — двадцати пяти. Там же ожидал меня и сержант из батальона Гусева, с которым я вчера познакомился. Летчики удивились, что я лечу так налегке — в сапогах и в шинели, и предупредили, что в воздухе будет мороз градусов под тридцать, но возвращаться в штаб переодеться уже не было времени. Старший пилот распорядился сержанту лететь вторым рейсом и скомандовал: «По машинам!» Мне велели грузиться в трехместный самолет.

Открыли спинку фюзеляжа позади третьей кабины, и я с трудом втиснул туда свои мешки. Пилот сел в первую кабину, штурман — во вторую, а я — в третью. Уже забравшись в свою кабину, не знаю почему, я быстро вернулся на крыло и спустился на землю. До сих пор не могу себе этого объяснить. Просто