Саперы - Игорь Ефимович Чернов

Пилоты запротестовали: «Эта машина больше, у нее новый мотор, три места, а та машина старенькая».

Но я стоял на своем, и лейтенантам было трудно спорить с майором. Кончилось тем, что перетащили мешки с минами в двухместный самолет, и я забрался во вторую кабину. Штурман, почти высовываясь за ветровое стекло, водрузился ко мне на колени.

Мотор фыркнул, заработал ровно. Самолет взревел, пробежал по поляне, дважды подпрыгнул и будто повис в воздухе. Машина развернулась и легла на курс. Вскоре пилот стал поглядывать через борт. «Фронт!» — крикнул мне штурман. Стрелка альтиметра добралась до высоты две тысячи метров и дальше не двигалась.

Передний край немцев заговорил как-то сразу. Будто по команде зачертили огненные трассы с боков, сзади и впереди самолета. Казалось, что одна из них неминуемо встретится сейчас с самолетом, но мотор деловито урчал и упрямо тянул машину. Вдруг ослепительно сверкнуло, сухо треснуло, самолет словно слегка толкнуло, и слева от нас вырос в воздухе черный ватный комок дыма. Проваливаясь, самолет круто пошел в пике. Земля была уже не внизу, а впереди, затем сбоку, потом нырнула под крыло, и под ним замелькали верхушки деревьев. Снаряды зениток рвались теперь где-то вверху и сзади. Пилот повернулся и помахал рукой: фронт пройден, машина вновь набирала высоту. Внизу чернел притаившийся неведомый немецкий тыл.

Быстро стали замерзать ноги. Попробовал пошевелить ими, но почти ничего не получалось.

Летим больше часа, скоро должны быть сигналы посадки — три костра буквой «Г». А вот и они. От них взвилась обусловленная ракета, штурман тоже ответил, и мы пошли на посадку. Машина скользнула над лесом, запрыгала по припорошенной снегом поляне и, развернувшись, остановилась. От костров уже бежали люди.

Окоченев, я еле выбрался из кабины. Вытащил и мои мешки, в кабину к штурману кое-как втиснули раненого партизана, и самолет опять ушел в черное звездное небо.

Познакомившись, я предупредил, что должны приземлиться еще, и мы пошли к кострам.

Партизаны интересовались содержимым мешков, кто я и к кому прилетел. Ответил, что сапер, а в мешках — диверсионное имущество.

«Это подходяще!» — резюмировал дед с седой бородой.

Пачка «Казбека» опустела моментально. У костра стали отходить ноги, понемногу согрелся. Шло время, где-то уже минут двадцать прошло, а второго самолета все не было.

Со стороны пологого овражка, как потом выяснились, от Коньшина, подошли двое. Один партизан, видимо старший, спросил:

— Ну, как там? Тихо?

— Тихо. Ракетят где-то, но далеко. К нам, что ли? — и кивнул головой в мою сторону. Плотный, лет тридцати пяти, в гражданском суконном полупальто.

Я ответил, что к Корбуту, и назвал свою фамилию.

— Так, правильно, Чернов. Радиограмму читал. А я заместитель майора Корбута. — И тут же обратился к партизанам: — А что морозите человека? Ему еще десять верст по лесу топать. Выделяйте провожатых!

Объяснили, что должен прибыть второй самолет и оба они должны в эту ночь сделать по два рейса.

— Ну, смотрите сами, — сказал старший. — Охрану не снимать до четырех утра.

— Пока, майор! — пожал он мою руку и ушел со своим напарником в ночь.

Не думалось мне тогда, что это наша первая и последняя встреча.

Приближался шум самолета. Дали ракету. С самолета тоже ответили. Их ракета описала короткую дугу и сразу исчезла. А через какую-то минуту в небе появилось пламя: самолет горел и в крутом пике шел на посадку. Едва не зацепившись шасси за верхушки деревьев, он приземлился, чуть пробежал по земле и, ломая плоскости, завалился набок. Люди бросились к машине, помогли выбраться летчикам. Чтобы сбить пламя, в ход пошли телогрейки, шапки, просто руки в рукавицах. Огонь смяли, затушили, принялись за груз.

Выяснилось, что после выстрела ракета упала в третью кабину, загорелись обшивка и часть груза. Летчики осмотрели свою машину и приказали оттащить ее в кусты и сжечь: восстанавливать здесь было невозможно.

— Ну, майор, видно, нам с вами помирать рано, — обратился ко мне пилот. — Вот если бы так да с вашим взрывчатым грузом, что тогда? Вы как будто предчувствовали, когда перебрались во вторую машину.

Мои мешки и уцелевший груз с аварийного самолета погрузили на розвальни, запряженные мохнатой лошаденкой, и мы вместе с летчиками и четырьмя партизанами пошли в лес, к штабу Корбута. Пилот слегка прихрамывал. Как оказалось, из-за сильного огня фрицев пробиться через фронт за нами следом второму самолету не удалось и прорвались через передний край только со второго захода и в другом месте.

Пересекли заброшенную узкоколейку, миновали по паролю партизанскую засаду в густом вековом ельнике. Я узнал, что все мои саперы-разведчики разбросаны по партизанским отрядам, возглавляют там диверсионные группы и своим основным заданием не занимаются. Стала понятна и уклончивость радиограмм Корбута.

Рядом шла партизанка, молодая дивчина. Спросил: далеко ли еще? Ответила, что еще примерно верст семь. Нас обогнали сани: везли раненого. Она мне объяснила, что в штаб, в бригаду.

— Там у нас врач, из беглых пленных, — продолжала моя спутница. — Самолетов мало. Да, с ранеными плохо, с эвакуацией не справляемся. Иногда и тяжелых здесь оперируют, да с медикаментами и с наркозом тоже не очень-то хорошо у нас.

Минут десять шли молча, потом опять разговорились. Девушка рассказала о себе, об обстановке в тылу, о том, что драться приходится не только с немцами, но и с предателями и полицаями. Есть и такие деревушки, куда партизанам заходить нельзя. Вот и на днях в одном таком селе партизанские семьи карателям выдали. Пришлось сходить на операцию, да не совсем удачно. Полицаи как-то пронюхали, скрылись, как в воду канули. А семьи ихние партизаны не трогают. Старосту, правда, взяли, в расход пустили, до отряда не довели. Немцы партизан тоже в плен не берут. А если кого и схватят, все равно гестапо и смерь. Скот, хлеб с полицейских дворов забрали, по деревням роздали семьям фронтовиков и партизан, ну и в отряд, конечно.

Я поинтересовался, беспокоят ли отряд каратели. Она ответила, что бывает, но нечасто: лесов наших немцы не знают и вообще боятся сунуть нос туда, ведь в лесу каждый пень стреляет. Без предателей они в лес не ходят. Рассказала, что в отрядах большинство мужчин. Женщины к детям и к дому привязаны. Ну, и когда каратели в районе, тут и они в лес бегут. Тогда трудно бывает: и защищать и кормить нужно.

— Вот такая у нас война, — со вздохом