Саперы - Игорь Ефимович Чернов

«сорокапятки». В бою погибли расчеты, и тогда за одну пушку встал Мальцев, а за другую заместитель Корбута. Один или два танка они вроде основательно подбили, но потом снаряды кончились, и в его пушку — прямое попадание.

— Как страшно… — передернув плечами, прошептала Шура.

Иван погладил ее по голове.

— Да, Шурик, когда-нибудь умереть — ничего, а сегодня — страшно, не время.

Тихая до сих пор партизанская база шевелилась, будто муравейник. Землянки были переполнены, рядом городили шалаши, покрывая их густым еловым лапником. Шум, гам, женский говор, крики ребятишек. Всюду костры для еды, с постирушками, для согрева: ночью костры жечь не разрешили.

Через пару дней немцы вновь тяжело блокировали лес. Партизаны лишились Коньшина, аэродрома, фрицы втянулись в лес пехотой до узкоколейки и брали бригаду в кольцо. Бои не прекращались, а боеприпасы были на исходе. Саперы мудрили, выплавляя взрывчатку из снарядов. Становилось все труднее.

А по дорогам тянулись колонны немцев, шли танки, воинские эшелоны следовали по железной дороге и уже реже летели под откос. Противник проводил перегруппировку своих войск.

Мне было по рации приказано задержаться и помочь в организации диверсий на путях следования врага. Но это ничего не меняло: все равно о вылете не могло быть речи — аэродром у противника.

И все же партизаны вырывались из кольца на немецкие коммуникации. Вдвоем-втроем, часами отлеживаясь в снегу, проваливаясь в едва припорошенные болотные окна, голодая и обмораживаясь, пробирались из кольца безвестные герои с одной-двумя самодельными минами. Шли, чтобы добраться до дороги, установить мину, залечь, замереть в стороне. Уходили без уверенности вернуться, и бывало, не возвращались, Смертельная, жгучая ненависть к фашистам вела людей на подвиг.

Придя с проверки минирования, я застал у Корбута двух партизан, которых раньше не встречал. Лица измученные, обросшие. Корбут был как-то радостно возбужден, вскочил и обнял меня:

— Кричи «ура»! Две новости, да какие!

И он рассказал, что приняли сводку Совинформбюро о прорыве наших войск под Сталинградом. Я слушал его, и не верилось — такой страшной тяжестью лежал Сталинград на душе у каждого. Потом, указав на сидящих, Корбут представил:

— И вот еще с известиями. Пробились, да с какими новостями! В Жуковке две магнитные мины установили прямо под офицерские вагоны, и на перегоне поезда подорвались. А еще до Сещенского аэродрома магнитки дошли, так что самолеты в воздухе рвутся. Только вот, говорят, прекрасная девушка в Жуковке погибла, — тише добавил он. — Две мины — ее работа, а при попытке установить третью ее схватили.

Что-то будто оборвалось у меня внутри, как если бы я был повинен в ее смерти: ведь эти мины привез я.

Когда связные ушли отдыхать, мы разговорились с Корбутом. Ну, ладно, ясно, говорю, под Жуковкой сработали наши мины, но почему же он так уверен, что и на Сещенском аэродроме действуют именно наши магнитки? Ведь есть клетнянские партизаны, Галюга, может, и еще какие источники поступления этих мин. Корбут ответил, что он и не сомневается в том, что есть другие источники и, может быть, солиднее наших по количеству, но то, что десяток наших мин дошел-таки до Сещи, — это уж точно, не зря же ребята через немецкое кольцо сюда пробивались.

А в лагере становилось все труднее: боеприпасы выдавали по голодному пайку, да и то только те, что с боем захватывали. Кончились медикаменты, хлеб, соль, другие продукты. Партизаны стали забивать лошадей, питались одной кониной, да и то без соли и хлеба. Догадываясь о нашем положении, немцы стали медленно прочесывать лес, сжимая кольцо окружения. Корбут выслал разведку уточнить состояние выхода через болота в другие, более глухие леса.

Но вдруг подоспела помощь с Большой земли: после долгого отсутствия летной погоды стихли метели, прояснилось небо, и во вторую же ночь прорвались легкие самолеты и сбросили патроны, медикаменты, соль, муку, немного взрывчатки. Лица людей сразу посветлели.

И все же трудно сказать, выдержали бы мы тогда или нет, если бы не пришла незримая помощь с далеких фронтов: фрицы заметались между северными и южными ударами наших армий, захлебнувшись под Сталинградом. Они вскоре ослабили, а потом и совсем сняли блокаду с нашего отряда, оставив после себя пепелища деревень.

Партизанская жизнь входила в обычную колею. Местное население вернулось на свои места копать землянки, разыскивать припрятанную в земле картошку. Понемногу пополнялись отряды, и вновь уходили диверсионные группы. Шура отстукивала радиограммы об операциях, о передвижениях противника.

Шел второй месяц моего пребывания в бригаде. Вещевой мешок был уже забит картами, трофейными документами. И вот пришла радиограмма с приказанием мне: быть готовым к вылету, не отлучаться из штаба Корбута. А улетать не хотелось, мучила совесть: как оставить этих замечательных людей с их тяжелой долей? Да и с Иваном Корбутом, моим ровесником, мы крепко подружились.

Но днем и ночью валил густой снег, летной погоды не было. Как только прекратились снегопады, пришел пробный самолет, привез кое-что, а обратно улетел пустым: с нашего крошечного аэродрома по рыхлому снегу он не смог даже с одним раненым партизаном взлететь.

Дня два была оттепель, потом ударил крепкий мороз. Из армии радировали, что в ночь за мной придет самолет и надо с вечера быть на аэродроме. Но небо опять нахмурилось, и Корбут решил, что самолетов сегодня не будет. Напрасно я доказывал ему, что самолет может быть, и если не будет, мы вернемся в лагерь, только и всего, но он стоял на своем, и на аэродром мы не пошли, лишь послали туда на всякий случай людей для приема самолетов да верхового, который должен был прискакать к нам, заслышав в воздухе шум мотора. У штабной землянки Корбут велел задержать дежурные розвальни, запряженные шустрым конем.

Сам командир тоже не пошел в отряды, решил меня проводить. Он сидел за столом около рации, чертил по крышке стола острием финского ножа, изредка поглядывал на меня.

— Ну, вот и все, — произнес Корбут. — Не сегодня, так завтра все равно улетишь. Увидимся ли еще?..

Около полуночи прискакал верховой и сообщил, что был один самолет, но уже улетел. Летчик передавал, что будет еще машина, специально за майором. В это время над лагерем протарахтел и потянул в сторону аэродрома У-2.

Наш добрый конь всю дорогу шел крупной рысью, и все же за полверсты до аэродрома, когда, казалось, до него рукой подать, мы услышали, как взревел мотор и самолет взмыл в воздух. Дежурившие на аэродроме люди сказали, что летчик ждал, как всегда, не глуша мотора, но опасался, что не