Волшебники, богохульники, еретики в сетях российского сыска XVIII века - Елена Борисовна Смилянская

наказания и наставления «творящих еллинские беснования и волхования, и чародеяния»{8} пришел и новый тип порицания «суевера» — рассудочный. По замечанию о. Георгия Флоровского, Петр I и Феофан «хотели бороться с ними [суевериями] не столько во имя веры, сколько во тля здравого смысла и «общего блага»{9}. Во второй половине XVIII в. Д. И. Фонвизин переведет определение «Superstition», данное Луи де Жокуром в Энциклопедии Дидро и Д'Аламбера, и доведет рассуждения владыки Феофана о «разумной вере» до логического завершения, написав: «Суевер — есть тот, которого вера противна рассудку и здравым понятиям о вышнем существе»{10}.

Но светские и духовные писатели в полемическом запале упускали из виду то, что для многих и в конце XVIII в. «здравый смысл» не являлся основой веры, что «суеверия» составляли для них, возможно, часть «истинной веры» и важную форму благочестия. Поэтому выпады против «суеверов» Феофана Прокоповича, Д. И. Фонвизина и их единомышленников не возымели серьезного успеха{11}. Известно, что в Западной Европе рационализм в вопросах веры имел своим последствием как рост неверия, так и рост мистицизма{12}. Не было ли аналогичной реакции и в России, где с конца XVIII в. те, кто не удержал «высочайше утвержденного» баланса между верой и разумом, приходили либо к атеизму{13}, либо к поискам новой духовности — в исихазме «старчества», в мистических течениях разного толка, в сектантстве?{14}

Очевидно, что рассудок в вопросах веры не влиял на религиозность старообрядцев или хлыстов, чужды ему были и религиозные искания духовных христиан. Не прошли «проверку» на принятие «новой культуры» и веры «по рассудку» такие особенности народной религиозности, как сочетание веры в спасение во Христе с верой в «волшебство», ожидание «чудес» от святынь и «наказание» святыни за «неповиновение» и многое другое.

Сформулированное в начале XVIII в. Феофаном Прокоповичем и попавшее в Духовный регламент стремление считать суеверия поприщем ханжей, «мошенников» (на «свой интерес» действующих) и «обманщиков» также имело неоднозначные последствия{15}. Когда в России законодатели стали сопрягать «духовное» преступление («неправильное» почитание Всевышнего) с уголовным (мошенничеством), то оказалось, что «суеверы» — не только «неба купно и земли», но и «церкви и отечества злейшие враги» (Феофан Прокопович){16}, а потому розыск и осуждение таких «врагов» также становились заботой и для церковных, и для светских дознавателей и судей.

Предпринятая в 1722 г. с учреждением Синода попытка передать в ведение церкви решение всех «духовных дел»{17} не была до конца реализована. Не было создано и единого органа, ведающего пресечением «беспорядков» в сфере православной религиозности имперских подданных. А потому возбужденные на основании уже первых петровских указов дела о кликушах, «заговаривателях ружья» и чародеях, об изъятии чудотворных икон из частных домов, о регламентации иконопочитания и иконописания, о расколе, ересях и т. д. вынуждены были вести как органы политического, так и уголовного и «духовного» сыска и следствия{18}.

В екатерининское время власть попробовала по-иному распорядиться расследованием преступлений «противу Бога и православного греко-российскаго закона», переведя их в ведение гражданских судебно-следственных органов{19}. Но практика еще долго отставала от законодательных установлений, особенно на местах, в дальних уездах Российской империи{20}.

При написании настоящей книги была предпринята попытка собрать и проанализировать максимальный объем доступных материалов XVIII в. по следственным делам, возникшим в связи с обвинениями в «волшебстве», богохульстве и кощунстве, а также дела о религиозном вольнодумстве реформационного толка. Последние были выбраны из массы «духовных дел» о «ересях» и «расколе» как наиболее рельефно отражающие крайние формы неприятия «народной веры» и «суеверий» на низовом уровне теми, кто в меру своего разумения искал пути к «новой духовности». В итоге были изучены почти 600 судебно-следственных дел{21}.

Поиск документов осуществлялся как в центральных архивах Москвы и Санкт-Петербурга, так и в ряде областных государственных хранилищ. Основная масса документов по «духовным делам» сосредоточена в фондах Синода (РГИА. Ф. 796), Московской синодальной конторы (РГАДА. Ф. 1183), Преображенского (РГАДА. Ф. 371) и Сыскного (РГАДА. Ф. 372) приказов, а также Тайной канцелярии и Тайной экспедиции (РГАДА. Ф. 7). В архивах Твери, Астрахани, Курска, Великого Устюга, Казани, Екатеринбурга, Кирова поиск «духовных дел» XVIII в. не принес существенных результатов{22}; зато в областных архивах Вологды, Новгорода Великого и Ярославля{23} такие дела неплохо сохранились.

Наибольший объем материала содержится в архиве Синода и его Московской конторы, куда попали и документы упраздненного в 1720 г. Патриаршего духовного приказа, ведавшего расследованием антицерковных деяний. Между тем важно учитывать, что в синодальных фондах дела о богохульстве, ересях и «волшебствах» составляют лишь незначительную часть «духовных дел» (наряду с бракоразводными делами, с делами о ложных чудесах и видениях, о старообрядчестве, о тяжбах в духовной среде, делами о переходе в иное вероисповедание и проч., и проч.): стремясь освободить себя от потока малозначительных, с точки зрения синодальных членов, дел и от содержания колодников, Синод уже с конца 1720-х гг. практиковал передачу расследования в ведение епархиальных дикастерий (с 1744 г. — консисторий), а 29 октября 1746 г. издал и специальный указ об отсылке всех дел о богохульстве и других «духовных преступлениях» для следствия в местные духовные консистории. Правда экстракты, копии или отписки архиереев об обнаруженных на местах «нестроениях» продолжали поступать в Синод до конца XVIII в., но обнаружить подлинники дел зачастую оказывается затруднительным: к сожалению, архивы духовных консисторий на местах сохранились в целом неудовлетворительно, пострадав от времени, стихийных бедствий и людского нерадения больше, нежели архивы центральных учреждений.

К расследованию «духовных дел» изначально были причастны и органы политического сыска — Преображенский приказ, Тайная канцелярия, Тайная экспедиция{24}. Здесь начинались расследования секретных преступлений, объявленных как «слово и дело государевы», а также велся сыск и следствие по делам, передававшимся на доследование из церковных учреждений. Многочисленные дела о «волшебстве» и несколько дел о «богохульстве» сохранились в архиве Сыскного приказа, организованного в 1730 г. в первую очередь для поимки беглых крепостных, для расследования уголовных преступлений и для наказания «раскольников»{25}. Часть «духовных дел» последней трети XVIII в. сохранилась также в архивах совестных судов. Однако имеющиеся в нашем распоряжении данные о делопроизводстве совестных судов все еще весьма неполны{26}: переданные в областные архивохранилища, фонды совестных судов требуют длительного самостоятельного исследования.

Все процессы по обвинениям в религиозных преступлениях в России XVIII в., о которых далее пойдет речь, имели инквизиционную форму без разделения на предварительное следствие и суд. На