Волшебники, богохульники, еретики в сетях российского сыска XVIII века - Елена Борисовна Смилянская

Основание для сыска и вынесения приговоров, как по духовным, так и по прочим видам преступлений, было заложено еще «Соборным уложением» 1649 г. и «Кратким изображением процессов и судебных тяжб» 1716 г.{27}; производство дел имело закрытый характер{28}. Следствие (и, соответственно, следственная документация) начиналось обычно с доношения (письменного или устного, «сказки»), подававшегося, как непосредственно в местные инстанции, воеводские, уездные, губернские канцелярии, полковые канцелярии, так и через объявление «слова и дела» в центральные органы политического сыска. При этом далеко не всегда доносители под «словом и делом» понимали строго оговоренные в законодательстве «пункты» — мятежи, измену, шпионаж, самозванство и прочее{29}. Как показывают рассмотренные материалы, при слабом развитии правовых знаний «слово и дело» воспринималось чуть ли не как единственный способ добиться суда и следствия, причем не на месте, а в столицах. Отсюда и субъективная оценка «слова и дела государева» как всего, что казалось данному изветчику важным и значительным (так, по «слову и делу» обвиняли и в нарушении церковного благочестия, в колдовстве, в прочих «духовных преступлениях»). По доносу обычно направлялась команда для обыска и ареста обвиняемого, составлялся перечень «подозрительных предметов», которые тут же опечатывались и привозились к следствию. В следственное дело, таким образом, попадали копии или подробные описания{30} обнаруженных предметов и материалов, а порой и сами компрометирующие обвиняемого рукописи (например, «Тетради» и «Лист» вольнодумца-«еретика» Дмитрия Тверитинова, «заговорные», «волшебные», «богоотметные» письма, апокрифы и проч.{31}). Непонятные чиновникам предметы отправлялись для «освидетельствования», например коренья, порошки и травы — аптекарям, а в следственном деле оставался «акт экспертизы».

Дознание нередко шло по предварительно разработанным «опросным пунктам»{32}; расспросные речи и очные ставки обвиняемых и свидетелей тщательно фиксировались на бумаге и скреплялись подписями (в случае неграмотности ответчика подписи ставили присутствовавшие на допросе служители). Расспросы под пыткой сохраняли свое значение до 1760-х гг. как важнейшее доказательство в розыскном процессе даже по малозначительным преступлениям, а так как в духовных ведомствах пытки использовать не надлежало, то обычно духовные власти старались переложить допросы с пристрастием и вынесение приговоров о телесных наказаниях на плечи светских чиновников и судей{33}.

В изученных нами делах, проходивших по светскому и духовному ведомствам, применение пыток зафиксировано примерно в каждом третьем процессе 1700–1760 гг. По наблюдениям Е. В. Анисимова, «к 1760-м гг. пытки утратили прежнюю средневековую свирепость, хотя взгляд на физические мучения как на вернейший способ добиться истины (или нужных показаний, что в сыске понимали как синонимы) не стал старомодным, не был признан порочным ни во второй половине XVIII в., ни позже»{34}. Пытка могла использоваться не только в целях дознания, но и ради «увещевания», как это было с единомышленниками главы московского «еретического» кружка Настасьи Зимы, не желавшей отказываться от своих воззрений{35}.

По окончании дознания секретари или делопроизводители делали выписки из существующего светского законодательства — «Соборного уложения», Воинских артикулов, Морского устава, именных и сенатских указов, а также из законов церковных: из Кормчей, из соборных постановлений{36}, Духовного регламента, указов и распоряжений Синода. При решении «духовных дел» ссылки на светское и церковное право имели фактически равное значение, но наказание по светскому праву исполнялось властями светскими.

Помимо подготовки «законодательной базы» те же делопроизводители составляли подробный экстракт по всему делу, выносимый для окончательного решения в данной инстанции (экстракт мог составляться на разных этапах следствия, поэтому нередким является наличие в документах двух и более экстрактов). Завершающими документами в деле обычно были указ о приговоре и отписки о его выполнении.

Скрупулезность канцеляристов и копиистов бюрократических органов России XVIII в., а также закрытый характер судопроизводства, когда суть дела была известна лишь небольшой группе доверенных лиц, определяли то, что в материалах дела информация фиксировалась весьма полно и достоверно. А потому, располагая записями показаний сотен обвиняемых, доносителей и свидетелей, мы вправе говорить о ценнейшем источнике, содержащем уникальные записи речевых нарративов XVIII столетия. При этом нельзя не учитывать, что информация этого источника носила «направленный характер», содержала ответы на заготовленные следствием вопросы и защитной реакцией индивида на испытываемое давление репрессивной машины нередко становились ложные «признания», «самооговоры», пересказы полуфантастических слухов и легенд (того нарратива, который некоторые современные ученые по аналогии с folklore предлагают называть trial-lore{37}). В этой связи исследователи уже не раз задавались вопросом, как отличить «правдивые» показания от ложных и следует ли историку повторять путь «инквизитора»{38}.

Безусловно, для описания «реальных» практик объективная информация исключительно важна, но опыт этнологических и фольклорных исследований заставляет весьма осторожно оценивать перспективы реконструкции культуры и религиозности в их полноте даже тогда, когда дело касается современных индивида, группы, социума. Историческая ретроспектива дает в этой области еще меньше шансов на успех, и тем ценнее представляется каждый фрагмент реконструируемой культурной реальности. Между тем и «ложные» показания, поскольку они казались современникам вполне правдоподобными, ничуть не менее значимы при постановке проблем историко-антропологического анализа.

Анализ собранных материалов судебно-следственных дел положен в основу трех частей книги, озаглавленных «Волшебники», «Богохульники и кощунствующие» и «Еретики».

В первой части рассматривается место и роль магических представлений в религиозном сознании российских православных XVIII в.: характер соединения магического и христианского в «народном православии», вопросы специфики народной демонологии, магического ритуального действа и восприятия образа «волшебника», ведьмы или колдуна. Исследование места магических верований в ритуальных практиках, в морально-этических системах и повседневных поведенческих регламентациях позволит говорить о влиянии веры в волшебство на восприятие «власти», на выбор форм социального и политического поведения, на частную жизнь и отношение к болезни.

Вторая часть работы основана на анализе случаев поругания, «наказания» святых и святынь, «непочтительного» отношения к священным текстам, «смехового» пародирования или «игры» со святынею.

В третьей части речь идет о преступниках, обвинявшихся в поругании икон, мощей, в осмеянии культов святых-заступников. Здесь исследуются не только слова и поступки этих вольнодумцев, зараженных религиозным критицизмом, но и то, как на их выступления реагировали духовные и светские власти, какой отклик имели их речи у современников, как в дальнейшем их аргументы были повторены или развиты в религиозном сектантстве.

В каждой части книги есть свои историографические экскурсы, а также главы об отдельных казусах из истории преследования религиозных преступлений в России. Подробное изложение процессов (дела П. В. Салтыкова, расследования о переписывании «Службы кабаку», дела инока Павла Жидовина) необходимо не только ради демонстрации индивидуальных проявлений