Коротая время - Уильям Эрхарт

– Откуда это? – спросил Роджер.

– Из Библии, один из ветхозаветных псалмов. Был написан три тысячи лет назад. Представь себе, Роджер, моряков, как мы, тысячи и тысячи лет назад – ещё до того, как люди изобрели письменность.

– Должно быть, они видели гораздо больше китов, чем мы.

– Да, наверное, – рассмеялся я. – Мы быстренько умудряемся всё угробить. Интересно, о чём они думали?

– Кто? Киты?

– Нет, балда, все эти полинезийцы, арабы и египтяне. У них были жёны, подруги, мечты.

– Однажды я видел копию «Мэйфлауэра»3, – сказал Роджер. – Они пришвартовали его в Плимуте. Ты когда-нибудь его видел? Похож на маленький деревянный бочонок. Должно быть, колонисты, были ненормальными, если решились пересечь на нём Северную Атлантику. Я бы не стал плавать на нём даже у себя в ванне.

– Они верили в новый мир, Роджер. В Америку. Они собирались создать Царствие Божье на Земле.

Какое-то время мы сидели молча, просто наблюдая, как звёзды выписывают идеальные восьмёрки в чистом небе над трубой, и ощущая густую вибрацию двигателей глубоко под нами, в стальных недрах корабля.

– Как тебя занесло в море, Роджер?

– Не знаю. Просто всегда хотелось. Я вырос на Кейпе. Часто наблюдал за большими кораблями, идущими по каналу в Бостон и обратно. Часто стоял на берегу и махал им. Даже не помню, чтобы мне хотелось заняться чем-то другим.

– Ты скучаешь по семье?

– Конечно, скучаю. Моему сыну шесть лет, а он едва меня знает. Жене приходится всё делать самой: присматривать за домом, оплачивать счета, чинить машину и всё остальное, чем женщина не должна заниматься, по крайней мере, в одиночку. Каждый раз, когда я бываю дома, я подумываю уволиться, найти работу на берегу. Но никогда этого не делаю.

– Хранишь верность мечтам своей юности, – сказал я.

– Что?

– В этом твоя суть, Роджер. Поэтому ты плаваешь. Ты никогда не изменишь своим мечтам.

– Да, может быть. Я никогда не думал об этом в таком ключе. А ты, похоже, задумываешься о всяком, я прав?

Я пожал плечами.

– Жаль я так не могу, – сказал Роджер.

– Нет, не жаль, – ответил я. – Это тот ещё геморрой.

– Знаешь, – продолжал Роджер, не обращая внимания на моё замечание, – иногда я чувствую вещи, но не знаю, как выразить их словами. Наверное, поэтому я так люблю механизмы – я всегда могу разобраться в них, если уделю им достаточно времени.

– Что ж, я завидую тебе в этом, так что, пожалуй, мы квиты.

– Сомневаюсь. Что ты тут забыл, Эрхарт, за тридевять земель? Здесь моё место. Чем бы я занимался на берегу – работал в котельной местной школы? Ну, а ты? Машинный чистильщик с высшим образованием? Чел, это странно.

– «Будто из бездонных глубин тихих океанов поют ему тысячи сирен: «Ступай сюда, страдалец, здесь новая жизнь, не отделённая от старой виною смерти; здесь небывалые чудеса, и чтобы их увидеть, тебе не надо умирать», – сказал я, придав голосу пародийно-героический тон и величественно размахивая рукой над волнами. – «Сюда, сюда! Погреби себя в этой жизни. Ступай сюда! Поставь себе могильный камень на погосте и ступай сюда, ты будешь нам мужем!»

– Это твой ответ?

– Нет, это Герман Мелвилл.

– Хватит нести эту заумную литературную хрень, Эрхарт. Просто дай мне прямой ответ.

Впервые я подхватил «морскую лихорадку» четыре года назад, летом 1969 года, сразу после того, как уволился из морской пехоты. Я отправился в Англию с намерением провести лето, путешествуя автостопом по Европе, но не пробыл в Англии и пары недель, как однажды вечером в ливерпульском пабе встретил четырёх молодых моряков. Они были из палубной команды ирландского грузового судна «Мэрицелл». Мы принялись выпивать, играть в дартс и чесать языками, и незадолго до восхода солнца все сошлись на том, что мне было бы неплохо провести остаток лета на борту «Мэрицелла». На корабле, выдернутый из глубокого сна, капитан проявил гораздо меньше энтузиазма. Но парни продолжали приставать к нему, пока он не устал спорить и не назначил меня временно матросом второго класса. Офигеть!

На следующее утро мы прошли через шлюзы у причала и направились вверх по Мерси-Ривер к глубокой воде. На самом деле «Мэрицелл» был не таким уж большим судном: 154 фута4 в длину, осадка 13 футов и восемь человек экипажа. Но это был корабль, а вода под нами была солёной, – и мне этого было вполне достаточно. Я уже подхватил «лихорадку».

В течение шести недель мы рассекали по Ирландскому морю между Ливерпулем и Дублином, иногда захаживая в Глазго или Бристоль, перевозя тюки хлопка, корм для кур, стальные балки и тракторы. Я что-то колотил, шкрябал, красил и тысячу раз мечтал о том, как объеду весь мир. Покидая порт, я небрежно перегибался через леер и махал людям, которые окликали нас на берегу; их голоса были полны восхищения и зависти. Мне хотелось выкрикнуть: «Эй, посмотрите на меня! Я – Джозеф Конрад, а вот этот рыжеволосый парень – Старбак, а этот мужчина за штурвалом – мистер Кристиан5, и мы направляемся в Кингстон или Калькутту, или ещё куда, где вы, чёрт возьми, никогда не побываете, даже за сто лет!» Но я всегда как-то сдерживался, стараясь создать впечатление, будто родился на этой палубе. Я просто небрежно перегибался через леер и безразлично махал рукой.

Затем мы покидали гавань, высаживали лоцмана в устье Мерси, и направлялись прямиком на запад; по левому борту тянулось валлийское побережье, и корабль покачивался на мягких летних волнах, как колыбель младенца. Море искрилось серебром, когда прямо по курсу солнце опускалось к горизонту; а потом появлялись звёзды. Через несколько часов слева по носу мы уже могли различить вдалеке маяк на Холихеде. Затем он оказывался на левом траверзе. А потом тонкий луч тоскливого света исчезал за кормой, и не оставалось ничего, кроме тяжёлого гула двигателя, монотонного звука гребного винта и волн, бьющихся о стальной корпус.

Мы все по очереди дежурили в рулевой рубке – двое человек на четырёхчасовой вахте, – и тихо разговаривали в тусклом свете компаса и радара или просто слушали тёмные воды моря под нами. Эрни пихал меня локтем и говорил: