Коротая время - Уильям Эрхарт

Утром я выходил на палубу и прямо передо мной из моря поднималась береговая линия Ирландии. Зелёные холмы казались первозданными, и я понимал, почему их называли Изумрудным островом. Затем корабль замедлял ход и на борт со своего поджидающего катера поднимался портовый лоцман, чтобы проводить нас вверх по реке Лиффи к причалу. «Мэрицелл» был настолько мал и проворен, что при нужной воде нам даже не требовались буксиры, чтобы подвести судно к причалу. Мы просто подплывали, отдавали концы, разгружались и отправлялись на денёк в Дублин или на древние кельтские холмы за городом.

Было здорово тем летом 1969 года побыть вдали от Америки. Если не считать пары беглых расспросов, мои товарищи по кораблю почти не интересовались Вьетнамом. В своих головах они уже решили этот вопрос: «Что ж, в этот раз, вы, высокомерные янки, определённо влипли в кровавую кашу. Удачи». Конец разговора. Их внимание было сосредоточено на Северной Ирландии, где пятьдесят лет бурлящей ненависти вылились в открытую борьбу. С легендарным ирландским темпераментом они бесконечно выдвигали свои версии решения конфликта, что забавляло меня, потому что в кои-то веки мне не нужно было что-то доказывать или принимать на себя удар.

Но то праздное спокойное лето подошло к концу, я вернулся в дикую Америку и поступил в колледж. И Америка действительно была дикой, совершено безумной – целиком и полностью ополоумевшей. Год за годом я думал, что это когда-нибудь прекратится, но этого так и не случилось. Ни разу. Всё стало только хуже.

Четыре года спустя, тёплым августовским днём, я стоял на причале в Лонг-Бич, перекинув через плечо мой старый вещмешок, и смотрел на «Атлантик Индевор». Последние полгода я чуть ли не каждый день приставал к начальнику отдела кадров «Атлантик Ричмонд» в поисках работы. В конце концов я довёл его до такого состояния, что он готов был на всё, лишь бы я перестал ему названивать. Но я не хотел «всё». Мне нужна была только работа. Я поднялся по трапу и доложил о прибытии на борт.

Мы отплыли в тот же вечер сразу после захода солнца. По сравнению с «Мэрицеллом» «Индевор» казался неповоротливой махиной, и потребовалось два буксира – их гудки пронзительно свистели в сгущающихся сумерках, – чтобы отвести судно от причала, развернуть в узком русле Сан-Педро-Ривер и направить, пыхтя и фыркая, в бухту. Однако, на входе в бухту они отделились и «Индевор» начал медленно набирать скорость под действием собственной недюжинной тяги.

Огни городов и посёлков, разбросанных по густонаселённому побережью Южной Калифорнии, мерцали и плясали на кромке моря под небом, тусклом от их блеска. На востоке высоко над горами поднялась молодая луна, чей свет мягко плыл вниз и разбивался на сотни тысяч осколков, сверкающих на чёрной поверхности воды. По левому борту в темноте ночи звёзды очерчивали низкий силуэт Каталина-Айленд.

Я долго стоял на корме, глядя на огни вдоль берега. Я представлял себе за ними весь американский континент, тянущийся в темноте через горы, пустыни, прерии, реки, поля, города и посёлки к побережью Атлантического океана. А потом «Индевор» повернул на запад к каналу Санта-Барбара и бескрайнему Тихому океану за ним. Я прошёл вдоль корабля к носу и посмотрел на море, подумав о русалках. И услышал их пение.

– Эй, чудила, – сказал Роджер. – Эй, Билл.

– О. Да, что?

– Чего это ты тут торчишь?

– Просто коротаю время, Роджер. Просто коротаю время.

2

Осенью 1969 года основная масса студентов Колледжа Свортмор состояла из представителей верхних слоёв среднего класса – академически параноидальных, политически осведомлённых, социально свободных либералов, склоняющихся к радикально-интеллектуальным левым. Нынешним популярным народным героем был Джон Брэкстон, старшекурсник, которому грозил тюремный срок за открытый отказ пройти регистрацию на призыв. Вьетконговские флаги регулярно торчали из верхних окон Пэрриш-Холла, служившего одновременно административным зданием и женским общежитием, и часто, когда ты отправлялся на обед, во внутреннем дворе столовой Шарплз-Диннинг-Холл собиралась труппа актёров «партизанского театра6» в чёрных одеждах, обмотанных свиными кишками, и молча держащих над собой плакаты с надписью «Остановите войну». Последние остатки внутренних правил колледжа сметут к концу первого семестра этого года, а к следующему году появятся общежития для студентов. Повседневной одеждой стали сильно залатанные выцветшие джинсы, синие рабочие рубашки и поношенные армейские «зелёнки». Марихуана была почти так же распространена, как табак.

В самый разгар всего этого я оказался двадцатиоднолетним первокурсником. Прошлой весной, когда я ещё был за границей, колледж попросил меня прислать фотографию. Так уж случилось, что на единственной фотографии, которая у меня нашлась, я был в форме морской пехоты, поэтому я отправил её. Никто не сказал, для чего им понадобилась фотография. Я узнал об этом только в сентябре, когда поступил в колледж, где в буклете первокурсника красовалось моё фото, которое могла лицезреть вся студенческая община. Замечательно. К счастью, я больше так не выглядел, поэтому многие пока что не знали, кто такой этот Эрхарт.

Что меня вполне устраивало. Осенью 1969 года ветераны Вьетнама были не самыми популярными парнями на районе. Я поступил на военную службу весной 1966 года, представляя себе духовые оркестры, парады победы, бесплатную выпивку в барах и вздыхающих девушек, вешающихся мне на шею, как спелый виноград. Но вернувшись из Вьетнама в Штаты, я посчитал себя везунчиком, что вышел из аэропорта Сан-Франциско, не подвергшись нападкам банд диких хиппи, вооружённых львиным зевом и маргаритками, и с плакатами «Убийца детей».

Добравшись до Свортмора, я был чертовски рад, что прошлым летом отрастил волосы и отпустил бороду. Анонимность, знаете ли. За первые три недели я трижды постирал свои новые синие джинсы, стараясь, чтобы они выглядели старыми. Чем старее, тем лучше. Оказавшись единственным ветераном среди явно антивоенного окружения и не имея ни малейшего представления, что эти мимы из «партизанского театра» могут приготовить для меня, если когда-нибудь выяснят кто я такой, первый месяц в колледже я провёл, пытаясь не высовываться.

И в этом я тоже преуспел. Я держался особняком, держал рот на замке, никого не беспокоил, и никто не беспокоил меня. По правде говоря, я даже чувствовал себя одиноким. Порой я сидел на большой зелёной лужайке перед Пэрриш-Холл, любуясь великолепным, утопающим в растительности, кампусом, и вспоминал своих приятелей из батальона разведки; как было бы хорошо, окажись они здесь, чтобы мне было с кем