Поезд №47 - Александр Науменко

часов сорок минут по местному времени обнаружен железнодорожный состав, предположительно идентифицированный как поезд номер сорок семь сообщением Ленинград — Новороссийск, пропавший двенадцатого июля тысяча девятьсот семьдесят второго года. Состав прибыл самоходом, без бригады. Людей в поезде нет.

Я прочитал это дважды. Потом ещё раз. Ленинград — Новороссийск. Пропал два года назад. Обнаружен на станции Хребтовая. Это глубоко в тайге, на ветке, которая в семьдесят четвёртом году ещё не дотянулась до Богучан, заканчиваясь, по сути, в никуда. Одноколейка, проложенная для нужд леспромхозов.

Как пассажирский состав с Октябрьской железной дороги мог оказаться на линии, не имеющей с ней ни единого стыка, ни прямого, ни через сортировочные узлы, без специального оформления и перегона, я не понимал. Но было ещё кое-что, о чём я подумал не сразу, а только в вертолёте, когда первое оцепенение отступило.

Линия Решоты — Богучаны, однопутка, строилась под нужды леспромхозов. Рельсы там лёгкие, Р50, уложенные на деревянных шпалах с песчаным балластом. Они рассчитаны на лёгкие маневровые тепловозы и порожние платформы. Магистральный локомотив ТЭП60 весит сто двадцать шесть тонн. С двенадцатью вагонами общая масса состава приближается к восьмистам тоннам. Такой поезд, пройдя по этой ветке, оставил бы следы. Просевший балласт, деформированные шпалы, может быть, повреждённые стыки. Я сделал себе пометку проверить это на месте.

Я оделся, взял табельное оружие, папку для записей. Лысков уже вызвал машину. На аэродроме Черемшанка ждал вертолёт Ми-8 с экипажем.

Пока ехали по ночному Красноярску, пустому и мёрзлому, я попросил Лыскова связаться с Управлением и запросить всё, что есть по делу «Горизонт». Лысков кивнул, и на лице его я заметил выражение, которое видел у людей нечасто. Не страх, а скорее, растерянность перед чем-то, для чего нет подходящей категории.

На Черемшанке, помимо экипажа, меня ждали трое. Капитан Фёдор Игнатьевич Самохин из Особого отдела, старший лейтенант Нина Васильевна Рогова, криминалист, и сержант Потапов, который, как я позже узнал, владел навыками фотофиксации. Все трое подняты из постелей, все трое толком не понимали, куда летим и зачем. Да я и сам не понимал.

Самохин, которого я знал по совместной работе на объекте под Железногорском, встретил меня рукопожатием и коротким вопросительным взглядом. Он привык к внезапным подъёмам и ночным вызовам, но обычно при этом ему хотя бы называли направление. Сейчас он не знал ничего, и это его раздражало.

— Хоть скажите, далеко лететь, товарищ подполковник, — попросил он, притопывая по бетону в своих ботинках. — Я жене сказал, что к завтраку вернусь.

— К завтраку не вернётесь, — ответил я. — И к обеду вряд ли.

Рогова стояла чуть в стороне, подняв воротник шинели до ушей. Молодая женщина, двадцати девяти лет, невысокая, с симпатичным лицом и короткой стрижкой. Она работала в нашем криминалистическом отделе второй год и успела зарекомендовать себя как специалист дотошный и не склонный к фантазиям. Именно такой человек мне и был нужен. Потапов, совсем мальчишка, лет двадцати двух, стоял рядом с ней и прижимал к груди кофр с фотоаппаратом, словно боялся, что его отберут.

— Летим в тайгу, — объявил я всем троим. — Подробности в воздухе.

Вертолёт поднялся в три часа десять минут. Лететь до Хребтовой около четырёхсот километров, в зависимости от маршрута. Пилот, майор Крюков, предупредил, что погода ухудшается, возможна позёмка, видимость падает. Я сказал, что долететь нужно в любом случае. Крюков посмотрел на меня, на мои погоны, на хмурые лица остальных, и молча вернулся к штурвалу.

Летели в темноте. Внизу расстилалась тайга, невидимая, но ощутимая. Она давила снизу своей громадой, как океан давит на подводную лодку. Я сидел у иллюминатора, и стекло, покрытое инеем, отражало моё лицо, тусклое, рассечённое тенями от приборного света в кабине. Я пытался привести мысли в порядок. Поезд, исчезнувший два с половиной года назад на перегоне Чудово — Малая Вишера в Ленинградской области, появился в красноярской тайге. Без людей. На ветке, не связанной с маршрутом. Зимой, хотя пропал летом.

Самохин, сидевший напротив, наклонился ко мне и прокричал сквозь рёв двигателей:

— Товарищ подполковник, а что за объект-то?

— Поезд, — ответил я.

— Поезд?

— Поезд. Пассажирский. Без пассажиров.

Самохин помолчал, переваривая. Потом спросил:

— А что искать будем?

— Не знаю. Что-нибудь.

Он кивнул и откинулся назад, натянув шапку на уши.

***

Хребтовая встретила нас так, как встречает таёжная станция гостей в четвёртом часу утра при минус тридцати пяти. Фонарь на столбе перед деревянным зданием вокзала, маленьким, в четыре окна, качался на ветру и бросал желтоватые пятна на снег. Вертолёт сел на площадке в трёхстах метрах от станции, на расчищенном участке, который днём использовался для разгрузки леса. Винты ещё вращались, когда к нам подбежал человек в бушлате, с фонарём в руке.

Это оказался начальник станции Дмитрий Палыч Кузовлёв, мужчина лет пятидесяти пяти, коренастый, с обветренным лицом и густыми бровями, из-под которых смотрели глаза, явно не привыкшие к испугу, но сейчас выдававшие именно его. Он представился, я показал удостоверение.

— Где состав? — спросил я.

Кузовлёв повёл нас по тропинке, протоптанной в глубоком снегу. Станция Хребтовая в те годы представляла собой три пути, из которых два приёмо-отправочных и один тупиковый, грузовая площадка, пакгауз и собственно станционное здание с квартирой начальника наверху. Население посёлка при станции, человек сто пятьдесят. Леспромхоз, пилорама, магазин, школа-четырёхлетка. Мир, умещающийся на одной странице.

Поезд стоял на втором пути. Я увидел его, когда мы обогнули угол пакгауза, и остановился. Не потому, что испугался. Я тогда ещё не понимал, чего следует бояться. Я остановился, потому что зрелище застало врасплох.

Двенадцать вагонов и локомотив. ТЭП60, горбоносая, тяжёлая машина, стоявшая на рельсах так ровно, словно её только что подали под посадку. Зелёные вагоны с жёлтой полосой. Стандартная ливрея Министерства путей сообщения. На бортах читались таблички маршрутов, номера вагонов. Всё на месте. Всё, как полагается. За одним исключением.

Поезд выглядел так, будто он не два с половиной года провёл неизвестно где, а вышел из отстойника вчера. Краска не облупилась, стёкла целы. Ни следов ржавчины, ни подтёков, ни повреждений. Снег лежал на крышах вагонов тонким ровным слоем, словно состав простоял здесь час или два, не больше. И ещё одно. От поезда не шёл пар.