Поезд №47 - Александр Науменко

Дизель локомотива молчал. Фары погашены. Ни огонька в окнах. Мёртвая, абсолютная тишина, какая бывает только в тайге в безветренную морозную ночь.

Я сделал несколько шагов к составу и вдруг почувствовал нечто, что заставило меня замедлиться. Воздух. Вокруг стоял мороз, от которого ломило скулы. Каждый вдох обжигал лёгкие, но рядом с вагонами, на расстоянии вытянутой руки, температура заметно менялась. Не то чтобы становилось тепло, но ушёл тот режущий холод, который за минуту до этого пробирался сквозь шинель. Я огляделся. Снег на крышах вагонов лежал тонким слоем, я уже это отметил, но теперь заметил другое. Под вагонами, между рельсами, снега не было вовсе. Шпалы сухие. Словно состав принёс с собой лето.

Кузовлёв, шедший рядом, перехватил мой взгляд.

— Когда я первый раз подошёл, часа полтора назад, тут ещё теплее было, — проговорил он негромко. — Я подумал, может, авария какая, утечка, вот и греет. Но никакого пара, ничего. Просто тепло. Как летом. Я даже расстегнулся.

Он показал на свой бушлат, верхние пуговицы которого действительно были расстёгнуты.

— Когда вы его обнаружили? — спросил я Кузовлёва.

— В ноль тридцать, — ответил тот, и голос его, привыкший командовать стрелочниками и составителями, здесь звучал глухо, как из-под толщи воды. — Жена разбудила. Говорит, поезд стоит. Я вышел поглядеть. Думал, может, внеплановый воинский. Бывает, приходят без предупреждения. Подошёл. А он пустой.

— Вы заходили внутрь?

— Заходил. В первый вагон.

Кузовлёв судорожно сглотнул.

— Дальше не пошёл.

— Почему?

Он посмотрел на меня так, как смотрит человек, пытающийся передать словами то, для чего слов нет.

— Там вещи, товарищ подполковник. Чемоданы, сумки. Бельё на полках расстелено. Чай в подстаканниках. Книжки раскрытые. Тапочки у полок. Всё, как если бы люди только что встали и вышли. Только их нет. Никого.

Я кивнул и повернулся к своим.

— Потапов, фотоаппарат готов?

— Так точно.

— Начинаем осмотр. Рогова, со мной в первый вагон. Самохин, проверьте локомотив. Внутрь заходить осторожно, ничего не трогать. Кузовлёв, вы кого-нибудь ещё вызывали?

— Линейный отдел милиции в Решотах. Обещали утром прислать людей.

— Отмените. Отныне станция закрыта для всех, кроме лиц с моим разрешением. Движение поездов через станцию прекращается до особого распоряжения.

Кузовлёв открыл рот, хотел возразить, но посмотрел на моё удостоверение, которое я снова достал и держал перед его лицом, чтобы он проникся.

Я поднялся по ступенькам в тамбур первого вагона. Они были сухие, чистые, без единой крупицы наледи, хотя снаружи всё вокруг покрывал иней толщиной в палец. Площадка тамбура тоже сухая. Я взялся за поручень и отдёрнул руку. Металл оказался тёплым. Не горячим, но отчётливо тёплым, как нагретый солнцем забор в июльский полдень. Рогова, поднимавшаяся следом, тоже тронула поручень и посмотрела на меня. Я кивнул. Она молча сняла перчатку, положила ладонь на стенку тамбура и подержала несколько секунд.

— Градусов пятнадцать, — прикинула она тихо. — Может, восемнадцать. Как в квартире.

Я толкнул дверь из тамбура в вагон. Та поддалась легко, без скрипа, и на меня хлынул воздух, от которого мгновенно запотели очки. Я снял их, протёр полой шинели и надел снова. Контраст влажности между морозной сухостью снаружи и тем, что было внутри, ударил по стёклам, как если бы я с улицы зашёл в баню. Но дело было не только во влажности. Запах. Густой, плотный, живой запах обитаемого вагона: нагретое железо, постельное бельё, человеческое тело, заварка, что-то съестное, варёные яйца, кажется, и ещё тот особый дух, который бывает только в вагоне летом, когда солнце раскаляет крышу и металлические стены отдают накопленное тепло внутрь. Этот запах нельзя спутать ни с чем. Запах летнего поезда. А за стенкой, за тонким листом обшивки, сибирский январь и тридцать пять ниже нуля.

***

Есть вещи, которые невозможно забыть, даже если очень хочешь. Внутренность того вагона преследует меня вот уже пятьдесят лет, и я знаю, что будет преследовать до конца жизни.

Плацкартный вагон. Верхнее освещение не работало, и Рогова включила ручной фонарь. Луч прорезал темноту и упал на ближайшую секцию.

Нижняя полка застелена. Байковое одеяло сбито к стенке, простыня смята, подушка хранила вмятину от головы. На откидном столике стоял стакан в подстаканнике, и в нём ещё оставалось на два пальца чая. Я потрогал стакан. Холодный. Но чай не высох, не покрылся плёнкой. Он выглядел так, будто его налили часа три-четыре назад. Рядом лежала раскрытая книга, корешком вверх. Я наклонился, прочёл название на обложке: «Мастер и Маргарита», издательство «Художественная литература», тысяча девятьсот шестьдесят девятый год. Страница триста двадцать два. Кто-то читал перед сном, положил книгу, отмечая место, и лёг. И не проснулся. Или проснулся, но уже не здесь.

Под полкой стоял коричневый чемодан с металлическими замками, на боковой ручке привязана бирка с фамилией: «Сотников А. Е.» И адрес: Ленинград, Большая Подьяческая, дом восемь, квартира четырнадцать.

На верхней полке лежало скомканное одеяло и маленький плюшевый медведь, серый, потёртый, с пуговицей вместо правого глаза. Детская игрушка. Кто-то спал с ним. Ребёнок. Прижимал к себе, натягивая одеяло до подбородка, и слушал стук колёс.

Я пошёл дальше по проходу. Рогова держалась за мной, и я слышал, как её дыхание участилось, хотя она старалась этого не показывать.

Каждая секция рассказывала свою историю. Свою прерванную, обрубленную историю. На одном столике стояла шахматная доска с расставленными фигурами, партия в разгаре. Белые, судя по позиции, выигрывали. Кто играл в шахматы в летнем поезде, идущем к Чёрному морю? Два друга, может быть. Или отец с сыном. Или случайные попутчики, убивавшие время.

На другом столике я нашёл открытку, ещё не надписанную. Вид Ленинграда, Дворцовая площадь. Рядом лежала шариковая ручка без колпачка. Кто-то собирался написать кому-то.

В проходе, на полу, лежал журнал «Огонёк» за июль семьдесят второго, раскрытый на странице с кроссвордом. Кроссворд был наполовину заполнен. Почерк аккуратный, буквы печатные, наклон ровный. Кто-то сидел на боковой полке, покачиваясь в такт стуку колёс, и вписывал слова. Я наклонился и прочёл последнее вписанное: «горизонт». Восемь букв по горизонтали. Совпадение, конечно. Просто совпадение. Но мне стало не по себе, и я выпрямился быстрее, чем собирался.

На соседнем столике кто-то оставил очки в коричневом кожаном футляре. Рядом стопка газет,