Между волком и собакой - Александр Юрьевич Соболев

class="v">не шанс, а, может быть, лишь причина

найти особого homo ludens[1].

Не чудодея и не мессию,

не супермена в седьмом колене,

но человека природной силы

и капитана своих волений.

По искре взгляда, по стилю жеста

искать Зачинщика, VIP-персону,

из тех, кто крепок причинным местом,

умом, пером, мастерком масона;

умеет делать добро, сюрпризы,

попытки, вещи и личный выбор;

кладёт начала, концы и визы,

а то и камни – при слове «рыба»…

И он готов, коли что, к расчёту,

и он спокоен всегда к награде.

А если спросят, какого чёрта

он тут находится и играет,

во что и с кем, из каких коврижек —

таким об этом и знать не надо.

Когда – подале, когда – поближе —

он слышит голос своей монады.

Она, голубушка, лучше знает,

зачем жильём себя наделила,

почём ему эта боль зубная,

которой группы его чернила.

Свою решимость на красном, чётном

и блок, всегда для него опасный,

он ставит именно против чёрта

во всех личинах и ипостасях.

Он дарит миру с себя по нитке,

мешая аду, поодаль рая,

играя Гессе, Шекспира, Шнитке,

судьбой и жизнью своей играя.

Азарт и смелость сильнее тягот,

но только это не те лекарства,

пока Косая стоит на тяге

и бьёт на выбор себе бекасов.

А значит – верьте или не верьте —

среди забот о любви и корме

играть приходится против смерти

в её отвратной и пошлой форме.

Хотел бы стать не жрецом – скорее

простым статистом его мистерий —

но лишь бы вымпел единый реял

над мистагогом и подмастерьем.

Сыграть хоть тайм, непреложно помня,

что в этой лиге хотят не славы,

прийти хоть словом ему на помощь…

Когда маэстро отправят в аут —

играть без правил, играть без судей,

ножу ответить своим дуплетом,

отдав ферзя (да игру, по сути) —

не горевать никогда об этом.

А у надежды – чудна́я доля:

она старается тихой сапой

оставить оттиски на ладонях,

пометить лица секретным крапом.

Приметой блёклой и ненадёжной

она кочует по всем обновам.

Но мне она – на любой одёже

звездой Давида, тузом бубновым,

шевроном, бляхой и голограммой,

значком партийца, цветами клана.

И вот на прочных и многогранных —

ищу отличку такого плана:

пешком по будням, с горящей плошкой,

(пространство – здешнее, время – наше)

чтобы вести игру не оплошно,

чтобы при встрече своих спознаша.

«Храповое колёсико сделало оборот…»

Храповое колёсико сделало оборот…

По всему небосводу, покрытому частыми тучами,

принимаются к ночи озимые звёзды окучивать

и мотыжат свой тучный и облачный огород.

В полутьме ожидания малозаметны осколки

прошлогодних хрустальных надежд.

                           Наступающий год

знаменуется скорой отменой неправедных льгот

и несмелым снежком. Всё теперь по-иному, поскольку

на сплетенье широт и долгот,

обернувшихся прочной уловистой сетью,

предлагают жемчужину тысячелетья —

на дрожжах вздорожавший две тысячи энный лот.

Где же тут устоять. Содержимым счетов и заначек

обеспечим покупку, скептический дух приструнив!

Зодиак изменился… Всё будет гораздо иначе,

но рисунки и текст разлетевшихся пеплом страниц

непременно запишутся в чёрный магический ящик…

А пока поглядим на цветную морзянку гирлянд

и, прижмурясь – на ангелов, к детям на ёлку летящих

из волшебной страны «Люболанд»…

Ноль часов по Москве. Новый год народился из пены!

Фонтанируют магний, шампанское и Петросян.

В морозильнике – стужа. Духовка подобна мартену.

Из неё ароматы – и жареный гусь на сносях!

Громыхают петарды. Резвятся и тешатся люди,

карусельно кружась на спечённом для них колобке…

Полюса шевелятся, и видно с летающих блюдец,

как магнитные вихри играют Землёй в бильбоке.

Поутру – тишина. Далеко за пределами слуха,

отключенного вместе с экранами в два или в три,

просыпается город – лениво гудящая муха

(или, всё-таки, это внутри?).

Осторожный белесый рассвет погасил фейерверки,

сновидения и фонари,

за гардинами сеется манна (мука? сахарин?),

и наряд короля перед душем проходит примерку.

Обалдевший от здравиц, полночной хмельной болтовни,

телефон не звонит…

Пахнут чай, мандарины, смолистое прошлое сосен,

возле коих сюрпризы лежат:

дед Мороз, не утративший чуткости и куража,

не хотел бы остаться непонятым в этом вопросе.

Нет охоты читать или рифмой бумагу терзать.

В хрустале – шоколадные лакомства Нового Года

и название фабрики – сладкое слово «Свобода» —

составляют доступный эрзац.

Открываем программы TV, надеваем обновы,

хлебосольно встречаем гостей.

И январь на дворе, а пока никаких новостей.

Всё еще впереди.

               Мы к чему-то подспудно готовы —

но причастны и радостям зимних каникул, и святкам

с Вифлеемской звездой и рождественской Вестью благой,

и забытому с детства мочёному яблоку в кадке

с ледяною шугой…

«Без ангела справа, без четверти два…»

Без ангела справа, без четверти два,

в холодную ночь за туманом белёсым

услышишь урочной телеги колёса,

гремящий по улицам старый рыдван.

За столько-то лет о себе возвестив —

кого он везёт, и по чью-то он душу?

Чей сон и биение крови нарушит

его нарастающий речитатив?..

Возок, закопчённый нездешним огнём —

какие химеры его населяют?..

Твоё «санбенито», ларец с векселями

и списком грехов приближаются в нём.

Негромко бренчит ритуальный ланцет

на дне сундука с остальным реквизитом…

И едет в телеге судья-инквизитор,

палач и возница в едином лице.

Он едет тебе воздавать по делам!..

Грохочут колёса по мокрой брусчатке,

по