Между волком и собакой - Александр Юрьевич Соболев

граням поступков, по жизни початку,

благих побуждений булыжным телам.

Всё ближе и ближе, слышней и слышней

телега из первого дантова круга…

Во тьме перед ней, запряжённая цугом,

вихляет четвёрка болотных огней —

извечным путём: от бездонной Реки —

в остывшую жизнь и постылую осень…

Фальцетом поют деревянные оси,

качается шляпа, дрожат огоньки…

Дома, отшатнувшись с дороги, стоят,

и шамкает сумрак: «Подсуден… подсуден!..»

Да есть ли проблема, коль в общей посуде

и добрые зёрна, и скудость твоя…

…И стрелка весов, накреняясь, дрожит,

и мрачно кривится Гроссмейстер успений…

Но, может быть, твой белокрылый успеет

на правую чашу перо положить?..

Отчётный день

Февраль – сырой, как башмаки в прихожей.

Сезон хандры, смурное бытиё.

Дракон линяет. Лезет вон из кожи,

с неодобреньем смотрит на неё.

Тут есть над чем подумать, право слово.

Чего хотел, чего реально смог,

и отчего случился не фартовый

и скучный промежуточный итог?

Не сам себя ли держит на аркане

и чем у нас утешиться готов

покаместь не последний могиканин

помимо доморощенных понтов?

Хоть цвет прически несколько поблек,

он как-то не собрался в Гваделупу,

и, стало быть – приличный человек! —

не кушал черепахового супа.

Бывал женат. Досаднее всего,

что сей париж не стоил люминала,

но бразильянка юная его

кофейными ногами не сжимала.

И к нашим девам он недоприник,

не надышался миром и сандалом,

хотя, конечно, слышал женский крик

не только в кульминации скандала.

Как уверяют древние китайцы,

он мог копать – а мог и не копать:

узоры папиллярные на пальцах

и так сулили масло. Он кропать

умел разнообразные поделки —

весёлое лихое ремесло! —

когда строка летела лёгкой белкой,

а из глагола дерево росло.

Он верил, как велел его устав.

Каноны оставляя без присмотра,

не знал ни ритуала, ни поста,

но мог и голодать недели по́ три.

Он не любил брехливую печать.

Ему уздечки были не по сердцу,

но как-то умудрялся сочетать

черты космополита и имперца.

Он люто ненавидел термин «жрать» —

сырую нефть, надежду, судьбы, баксы,

где власть лежит на всём кислотной кляксой,

подшипники истачивает ржа,

и где из глины в про́клятом гробу

опять встаёт неистребимый Голем…

Как часто он благодарил судьбу,

что не стрелял и слать на смерть не волен.

А что любил? Любил дрова колоть,

чтоб звук был полон. Утреннее солнце

и лунный перламутровый ломоть.

Грозу и снег. Живые волоконца,

протянутые в завтра. Трель щегла,

Тынянова и горные поляны,

и женщину, которая могла

умножить звук и смысл – и быть желанной.

И были дети. Многого хотел —

но в лучшей теме он не разобрался.

Он не доделал половины дел,

но в половине случаев старался…

И вот, кроя к жилетке рукава,

разглядывая сброшенную кожу,

он знал, что долг придётся отдавать,

не здесь, так позже.

Дракон на поводке

Нэцке

Неукротимость Сатаны

и смерть, играющая в жмурки,

узлом зловещим сплетены

в дракона бронзовой фигурке.

Один бросок – и ты погиб!

Не обмануть грозящей пасти.

Но гребня бешеный изгиб

смирён ошейником шипастым.

Точна причудливая лепка,

и завершённость темы в том,

что жуткий зверь своим хвостом

себя за шею держит крепко…

Выгул

Жара над городом висит,

и солнце – мутной кляксой.

По-над обочиной трусит

дракон размером с таксу.

Какой скандал, какой загул

довел его до точки?..

Наверно, чижика сглотнул

заместо царской дочки.

Суров кармический закон

в далеком прошлом драмы,

а наш классический дракон —

на поводке у дамы.

Язык закинут за плечо

тоскливо и устало,

и синеватый дым течёт

из жалкого оскала.

Нетопырь

В мартовском небе, в воздухе хрупком

мчит через звёздный мрак

фея ночная в легкой скорлупке,

сея любовный мак.

Падают зёрна в пенные кубки,

снегом летят на всё…

Фею ночную в тёмной скорлупке

чёрный дракон несёт.

Счастья ли ждёте или сольёте

губ и объятий пыл —

где-то над вами – фея в полёте,

в трепете тонких крыл.

Памятка

Делириум тременс[2] имеет в активе то,

что вдруг исчезает грань. Зоопарк Денницы

с набором рогов и копыт, пятаков, хвостов

сожительствует с душой, а не просто мнится.

По слухам, приятного мало. Дверной глазок

в преддверие пекла обычно задёрнут шторкой,

но если туда заглянул хотя бы разок —

так это не глюки, и дверку лучше не торкать.

Но время имеет свойство идти назад.

Хотя бы и близко не пахло зелёным змием —

бездонное «было» вернёт пережитый ад,

и память поднимет чугунные веки Вию.

Мальчонке всего-то исполнилось пять или шесть.

Обычный ребёнок, детство без лишних стрессов,

и вряд ли он был законной добычей бесов,

но речь не об этом… Кошмара чёрная шерсть

его не спросила. Мозги опаливший жар

две ночи подряд служил одному и тому же:

меж этим и тем куда-то делась межа,

оставив ему непосильный посмертный ужас.

…Он был содержимым безумно жуткой тюрьмы,

и тьма была её единственной сутью.

Он был амёбой, кляксой, гримасой тьмы,

в себе заключавшей