Московские карантины. Борьба с «моровыми поветриями» в XVI-XVII вв. в Новгороде и Пскове - Адриан Александрович Селин

Пскове, а в 1408 г. — в сельских волостях в округе Можайска, Звенигорода, Ржевы Володимеровой. Лангер считает, что тогда, если эпидемия была только в сельских волостях, могли быть впервые предприняты меры наподобие карантина (Langer, 1975, 58). Ученый подсчитал, что за 140 лет, с 1350 по 1490 г., каждые пять лет была эпидемия. При этом известные на Руси циклы эпидемии коррелируют с теми, что фиксируются по синхронным данным Западной Европы. Особенно ужасной была ситуация с эпидемиями на Северо-Западе: в Великом Новгороде с 1417 по 1428 г. «мор» наступал каждые два с половиной года, в Пскове — каждые два года. Лангер полагает, что примерно до 25 % населения Руси было в XIV–XV вв. потеряно. Другими результатами эпидемии было демографическое движение — привлечение сельского населения в города, каменное строительство[2]. Последствиями эпидемии Лангер объясняет и рост «городского рабства» — появление многочисленных холопов-ремесленников в боярских дворах.

Другими последствиями преодоления «черной смерти» на Руси были, по Лангеру, серьезные изменения в географии трудовых ресурсов и их использовании. Последствием эпидемии Л. Лангер называет и трансформацию натурального хозяйства в «монетную экономику», появление монастырей «нового типа»[3]. Однако Лангер справедливо замечает: средневековым русским городам не удалось стать коммунами, как в Западной Европе.

Это не может объясняться только «черной смертью». При этом, несмотря на потери городского населения, городская жизнь в средневековой Руси не прекращалась.

Один из самых ярких обзоров истории борьбы с эпидемиями, прежде всего с «черной смертью», в средневековой Руси был сделан А. В. Лаврентьевым (Лаврентьев, 2016)[4]. Он особенно отмечает, что не существует данных для того, чтобы говорить о масштабах людских потерь в сравнении с Западной Европой. Но на Руси, как пишет Лаврентьев, поразительным образом чума не стала таким «регулятором жизни», как это произошло в Европе. Одну из своих задач А. В. Лаврентьев видит в определении рефлексии современников об эпидемии на территории Древней Руси. Упомянутый рассказ Псковской летописи под 1353 г. о «море» в Пскове, согласно А. В. Лаврентьеву, — отдельное литературное сочинение, ждущее еще своего особого исследования; позднее оно перекочевало в новгородское летописание. Почти все эпизоды сочинения имеют аналоги в описании чумы во Флоренции (H. С. Борисов находит в тексте о море в Пскове заимствования из Прокопия Кесарийского — Борисов, 2014). Важно следующее замечание А. В. Лаврентьева: «И в западноевропейских, и в русском текстах речь идет не только о гигантских жертвах эпидемии, но и о проблемах с отпеванием и погребением скончавшихся от чумы, о взлете религиозности и массовом уходе в монастыри, столь же массовых раздачах горожанами движимого и недвижимого имущества, попытках индивидуального спасения «в миру в домех своих» как в Пскове, так и во Флоренции, боязни контактов с больными и проблемах ухода за ними, слухах о всеобщей скорой кончине, и пр». Следующий удар эпидемии, нанесенный по более восточным областям Руси — Москве, Ростову, Твери в 1360-1370-е гг., когда практически пресеклись потомки Калиты, остались только два его малолетних внука, будущие герои Куликова поля, не нашел никакой реакции в новгородском летописании.

Массовые захоронения — один из важнейших следов эпидемии; их изучению применительно к новгородской истории посвящена большая и обстоятельная статья А. Н. Сорокина (Сорокин, 2015). Такие чрезвычайные захоронения, обозначавшиеся древнерусским словом «скудельница», известны по летописным данным в Новгороде с XIII века. Причиной массовых погребений, которые отмечали летописи, были две: пандемии и голодный «мор». В последний раз о скудельницах в Новгороде известно уже в начале XVII в., когда такие массовые захоронения возникают во время голода 1601–1602 гг[5].

Исследователи предпринимают попытки идентифицировать упомянутые летописями скудельницы и археологически выявленные новгородские кладбища: единовременные погребения большого числа людей, вызванные, вероятно, пандемией или голодом. Важным топосом нарратива о «голоде» — «массовых захоронениях» является ночное рытье таких могил. В Великом Новгороде такие захоронения происходили, по А. Н. Сорокину, в основном за пределами городской застройки. Пока смертность не превышала обычный уровень, горожане придерживались традиционной погребальной обрядности. Но когда происходили эпидемия или голод — санитарные задачи брали верх и над обрядностью, и над традицией.

Само слово «скудельница» на северо-западе Руси особенно распространено в Псковской земле. В самом Пскове в урочище Скудельня, на Завеличье, есть церковь Жен-Мироносиц, построенная в 1546 г. (Спегальский, 1978, 56–57), причем А. Е. Мусин замечает, что, судя по контексту летописного упоминания о строительстве церкви, при ее постройке произошло изъятие «коллективных усыпальниц» в пользу храма, но что содержание скудельниц было в обязанности архиерейской кафедры (как в 1546 г., так и, предполагает Мусин, в 1270 г.) (Мусин, 2010, 303). Специально топография псковских «моровых кладбищ» изучалась археологами О. В. Козюренком и В. Г. Кузьминым (Козюренок, 1995; Кузьмин, 2006; 2009). В окрестностях Изборска в местности «Скудельня», в 200250 м от крепости, расположен могильник с каменными крестами (Деркач, Михайлов, 2014). Существует мнение, что и известный своими размерами каменный крест близ т. н. Труворова городища («Труворов крест», подробнее: Медведева, 2015) — также памятник, связанный с массовым захоронением.

Церковь Жен-Мироносиц на Скудельне

Труворов крест

В научно-популярной статье H. С. Борисова отмечается, что летописи умалчивают о заставах как средстве борьбы с эпидемиями в XIV веке, хотя и предполагает, что какие-то действия предпринимались уже тогда (Борисов, 2014). Можно согласиться с ученым, когда он утверждает, что «в «удельный период» в борьбе с чумой выигрывал тот правитель, который имел более действенную военно-полицейскую службу». При этом его выводы основаны на переносе реалий XVI в. на реалии средневековые (прежде всего на сообщения Генриха Штадена). Вторая часть статьи H. С. Борисова посвящена карантинным мерам XVII в., установленным патриархом Никоном в 1654 г. Сам патриарх уехал в Макарьев Калязин монастырь, а царскую семью отправил в Вязьму. Главной заботой власти было сберечь находящееся под Смоленском войско (здесь H. С. Борисов опирается на два очень удачных замечания С. М. Соловьева: «Чтобы сберечь государя и войско, поставлены были крепкие заставы на Смоленской дороге, также по Троицкой, Владимирской и другим дорогам; людям, едущим под Смоленск, велено говорить, чтобы они в Москву не заезжали, объезжали около Москвы». «Заражённые деревни велено было засекать и расставлять около них сторожи крепкие, на сторожах разложить огни часто; под смертною казнию запрещено было сообщение между заражёнными и незаражёнными деревнями». Летописец 1619–1691 гг. описывал, как народ расхищал имущество умерших, «не убояшася страха Божия, не вспомянувшее тогда и смертного часа», описывая множество умерших от эпидемии[6]. Таким образом, очевидно, что основной целью упомянутых карантинно-полицейских мер была защита от болезни личности государя и войска. Возможно ли это, вслед за H. С. Борисовым, экстраполировать на средневековую эпоху; что могло быть объектом такой защиты, скажем, в средневековых Пскове и Новгороде (очевидно, не войско