Московские карантины. Борьба с «моровыми поветриями» в XVI-XVII вв. в Новгороде и Пскове - Адриан Александрович Селин

Заставы

в Новгородской и Псковской землях

в первые десятилетия «московской» эпохи

Вероятно, применение карантинных мер в Северо-Западной Руси, установление застав на дорогах для борьбы с эпидемиями пришли сюда вместе с московской властью в конце XV — начале XVI в. В словаре древнерусского языка И. И. Срезневского нет значения слова «застава» в смысле укрепления, преграждающего путь. Близки значения «передовой отряд»: по сообщению Суздальской летописи под 6876 (1268) г., литовские князья Кейстут и Ольгерд «заставу московскую побили на Тростне». Другое близкое значение «отряд войска, помещенный в городе для его защиты», так, например, Псковская летопись упоминает под 1484 г., что литовский «король» Андрей «заставу постави в Смоленске» (Срезневский, 1893, 947). Те меры борьбы, которые по памятникам XVI в. фиксируются как уже установленные и регулярно применяемые в Псковской и Новгородской землях, являются признаками включения этой территории в орбиту московской культуры, в частности культуры санитарно-полицейской, с опорой на местные миры, но в интересах государя и войска.

Источники XVI века гораздо подробнее сообщают о том, как власть боролась с распространением моровых поветрий. Причем информация об этом относится не только к городам, но и к сельскому пространству (особенно — с 1560-х гг.). В качестве основного средства борьбы с распространением эпидемий была их локализация: оцепление «больных мест» и недопущение любых контактов со «здоровыми местами». Московское царство брало на себя ответственность за борьбу с эпидемиями. Актовые документы фиксируют те мероприятия, которые царские агенты должны были проводить в зараженных районах или тех, которые находились в контакте с зараженными. Важнейшими объектами охраны считались собственно личность государя, а также его «слуги» — министериалы и служилые люди в целом. Неизвестно обращений властей при введении карантинов собственно к населению; никакого патернализма по отношению к посадскому человеку или землепашцу в актовых памятниках найти нельзя.

Наверное, одно из самых ранних сообщений о том, как московские воеводы борются с эпидемиями, содержится в известном послании старца псковского Спасо-Елеазарова монастыря Филофея к дьяку Мисюрю Мунехину (ок. 1521–1522 гг.). Он резко выступал против мероприятий псковских властей: вы-де «пути загражаете, домы печатаете, попом претите к болящему приходити, мертвых телеса из града далече измещаете» (Малинин, 1901, Приложение, 26–30). Дьяк в это время оставался единственным представителем центральной власти в Пскове (Малинин, 1901, 159); все псковские наместники из города уехали; именно поэтому риторика старца Филофея обращена к М. Г. Мунехину. Согласно Филофею, противиться Божьей воле (как противятся человеческой злобе) — идея, недостойная христианина (и просто глупость); Филофей, цитируя послание митрополита Фотия, объяснял дьяку М. Г. Мунехину, что «мор» — это наказание за грехи, а не то, что можно преодолеть административными мерами (Шамин, 2002, 39).

А. И. Филюшкин обратил внимание на окружение Пскова заставами против эпидемии — «морового поветрия» в 1567 г. Об этом содержатся упоминания в житии Корнилия Печерского. Согласно житию, его пророчество связано с заставами близ Пскова: в сентябре 1567 г. стражники заставы, поставленной против проникновения в Псков морового поветрия, будто бы видели у моста через реку Череху ночами сияющий свет и множество воинов, идущих к Пскову. О заставе на реке Черехе, близ Пскова, упоминается также и в 1581 г., в «Баториев приход» (Филюшкин, 2013, 50, 75).

Д. Н. Альшиц опубликовал царскую грамоту 1571 г., направленную в Кострому к кн. М. Ф. Гвоздеву-Ростовскому, которому было поручено установить заставу от морового поветрия. Это первая хорошо сохранившаяся грамота, регламентировавшая те меры, которые следовало предпринимать для прекращения поветрия и установления карантина: посланные в Кострому великокняжеские наместники должны были следить «накрепко, чтоб ис поветреных мест в неповетреные места не ездил нихто, никако человек, никоторыми делы... однолично ис поветреных мест на здоровые места поветрее не навезти — розни б у вас в нашем деле однолично не было никоторые». Грамота была написана «с выговором». Царь упрекал князя М. Ф. Гвоздева (Альшиц назвал его воеводой, но воеводского управления на Костроме в это время, видимо, еще не было): «И ты для которово нашего дела послан, а ты забываешь, большоя бражничаешь, и ты то воруешь!» (Алыииц, 1956). Этот, как справедливо отмечал Д. Н. Альшиц, стиль грамот царя Ивана оказал влияние и на позднейшие практики администрирования любых кризисных ситуаций.

Довольно много известий об ужасах и тяготах карантинов содержится в записках иноземцев. Наиболее часто цитируется известие «немца-опричника» Генриха Штадена, служившего московскому царю в 1560-1570-е годы. Описывая несчастья, обрушившиеся на Московское царство, Штаден писал: «К тому же всемогущий Бог наслал ещё великий мор. Дом или двор, куда заглядывала чума, тотчас же заколачивался, и всякого, кто в нём умирал, в нём же и хоронили; многие умирали от голода в своих собственных домах или дворах. И все города в государстве, все монастыри, посады и деревни, все проселки и большие дороги были заняты заставами, чтобы ни один не мог пройти к другому» (Штаден, 1925, 92–93). В тексте Г. Штадена также присутствует топос массовых захоронений[7], он пишет об установленном на границах царства строгом режиме. Штаден описывает Каринскую заставу перед «опричной столицей» — Александровой слободой, в трех верстах по дороге к Москве. Через эту заставу пропускали только с царской «памятью» (пропуском от царского имени) (Штаден, 1925, 86).

Англичанин Энтони Дженкинсон также оказался заперт в Архангельске в условиях московских карантинов и не мог снестись с царским двором: «...во всей стране, по Божьему соизволению, был мор, везде закрыты были проходы, так что никто не смел проезжать под страхом смерти. Мой гонец, проехав по дороге 800 миль, был остановлен и задержан в гор. Shasco (видимо, Шацк. — А. С.), и ему не позволили ни ехать дальше, ни возвратиться назад, ни послать ко мне; вследствие этого я в продолжение 4 месяцев не мог ни узнать, ни услышать о том, что случилось с ним; между тем он нашел средство уведомить вологодского воеводу о своей остановке и о причине его приезда сюда. Воевода отвечал ему, что нельзя ехать дальше к царю, без приказаний его величества, что царь ушел на войну со шведами, но что он, воевода, известит Государя, как только это можно будет ему сделать. Таким образом, мой гонец принужден был оставаться без ответа. Между тем я, вследствие большой смертности, решил отправить другого гонца с проводником по неизвестной дороге, чрез пустыню, 1000 миль в обход, полагая, что по этой дороге он проедет без задержек; но случилось иначе: и он, проехав большую часть пути, попал в руки стражи и едва избегнул опасности быть сожженным с проводником и лошадьми по закону против отыскивающих