Персидские войны Рима - Андрей Валерьевич Банников

державы, так и постоянным влиянием, которое оказывала на Парфию степная периферия. Многое парфяне позаимствовали у североиранских племен саков и массагетов. Легковооруженные конные лучники, а также всадники на верблюдах (если таковые имелись), приближаясь к врагу, осыпали его тучей стрел[9]. За ними шагом или мелкой рысью следовали панцирные всадники; как только они подходили на установленную дистанцию, стрелки расступались и катафракты бросались в атаку, исход которой определялся целым рядом факторов: природой места, количеством и обученностью соперников, моральным состоянием войск обеих сторон, харизмой и умением командующих.

В I в. до н. э. парфянским армиям почти несомненно приходилось порой сталкиваться с пешими противниками. Эти последние, однако, определенно не были тяжелой пехотой, характерной для средиземноморских государств, прекрасно экипированной и защищенной однотипным вооружением; напротив, более вероятным представляется, что парфяне обычно вели борьбу даже не с войсками в полном смысле слова (немыслимыми внутри этого мира без поддержки кавалерии), но с разнородными ордами мигрантов, ищущих земель для поселения, иногда — с бандами мятежных рабов.

Против подобных сил, иногда весьма многочисленных, но всегда плохо вооруженных, нужно было придерживаться тактики, в общем подобной той, которая потом часто использовалась средневековой феодальной кавалерией против восставших крестьян: парфяне старались заставить неприятеля столпиться одной компактной массой[10], которая давала возможность действовать с наибольшей эффективностью как лучникам, каждая стрела которых достигала цели, так и ка-тафрактам, чей стремительный бросок неизменно приводил к беспощадному избиению врагов. В том случае, когда боевой порядок последних был очень глубоким, панцирные всадники не могли просто опрокинуть его одним напором атаки, но благодаря мощному толчку они разбивали первые шеренги и проникали в сердцевину построения. Здесь, если ломались копья, они брались за мечи, секиры и булавы и учиняли беспощадную резню без всякого риска для себя, ведь те, с кем они сражались, вряд ли имели оружие, способное представлять серьезную угрозу для полностью закованного в броню бойца.

Сила парфян, таким образом, основывалась на четырех составляющих: ударной мощи катафрактов, стрелковом искусстве гиппотоксотов, мобильности последних, а также мобильности всей армии по сравнению с противником, опиравшимся в основном на пехоту. Если парфяне действовали на привычной для них территории, удобной для кавалерийских маневров, то их тактическое превосходство представлялось практически абсолютным. Эта тактика, которую они, как казалось, могли применять до бесконечности, позволила им в начале июня 53 г. до н. э. измотать и совершенно разгромить римские войска при Каррах.

Впрочем, этот ошеломляющий успех был не только результатом их искусных действий на поле боя, но и следствием недостатков командования Красса, которые проявились уже на стадии подготовки кампании, когда, проигнорировав как сообщения беглецов и дезертиров об эффективности парфянских армий, так и призывы своих офицеров пересмотреть планы вторжения в Месопотамию, римский полководец пренебрег подготовкой солдат и повел в поход войска, составленные в значительной степени из новобранцев. Не имея точной информации о возможностях противника, Красс постарался навязать ему столкновение в традиционной для римлян манере, доверившись испытанной тактике, которая вплоть до того всегда показывала себя эффективной и надежной. Однако при Каррах она оказалась не только бесполезной, но и губительной. Римской пехоте так и не удалось вступить в непосредственное столкновение с парфянами, и, почти не имея возможности атаковать, она оказалась вынужденной истекать кровью, стоя под непрерывным смертоносным ливнем стрел, который обрушили на нее великолепные парфянские лучники[11]. Перед лицом неуловимого врага, срывавшего любую тактическую инициативу[12], стало очевидно трагическое бессилие римской армии: неопытные солдаты Красса потерялись, уступая пронизывавшим их ужасу и смятению.

Для парфян, наоборот, обстоятельства сложились самым благоприятным образом. Они сражались в удобной для действий кавалерии местности, имея перед собой армию, намного уступавшую им в плане мобильности, состоявшую из рекрутов, мало сплоченных и плохо дисциплинированных, ведомую полководцем старым и не очень ярким, который видел врага впервые и не принял никаких мер для того, чтобы навязать ему собственный сценарий боя. Сурена — так называют источники парфянского предводителя — напротив, проявил качества талантливого военачальника: осознав, что вражеские боевые порядки, появившиеся на равнине, совершенно отличаются от тех пеших толп, которые аршакидская знать привыкла уничтожать без всякого риска для себя, он изменил обычно применявшуюся в подобных случаях тактику и оставил катафрактов в резерве, терпеливо ожидая, когда гиппотоксоты окончательно измотают врага. Если бы Сурена бросил панцирных всадников в атаку на стоящие плотным строем легионы, то, возможно, им удалось бы опрокинуть одну или несколько первых шеренг, однако затем их кони поневоле должны были бы остановиться из-за того, что у них не было никакой возможности перевести дыхание, и это обрекло бы их седоков на верную гибель: окруженные неприятелями, более подвижными и более многочисленными, чем они, парфяне были бы с легкостью перебиты все до последнего. Поэтому Сурена предпочел дождаться того момента, когда римский строй утратит крепость и станет наиболее уязвим для удара его тяжелой кавалерии.

Из-за неизбежного морального краха своих войск, особенно потрясенных ходом битвы и вынужденной инерцией, на которую они оказались обречены и которая должна была порождать в них возрастающее чувство фрустрации, Красс, вероятно, попытался каким-либо образом проявить инициативу, отдав приказ нескольким когортам выдвинуться вперед и развернуться на равнине. Сурена тут же понял, что это был тот самый момент, которого он ждал, и бросил в бой катафрактов, которые смели, возможно, еще даже не построившегося противника просто одной силой натиска.

Это зрелище окончательно сломило дух римлян. Подавленная духовно, римская армия перестала существовать как организованная целостность еще прежде, чем утратила боеспособность. Возможно, первый раз в римской военной истории поражение было определено самым настоящим моральным крахом войск. Даже приход ночи с кратковременным перерывом парфянских атак не принес римлянам облегчения, и на следующий день армия, теоретически еще сохранявшая силы, несмотря на понесенные потери, буквально взорвалась выражением неповиновения солдат и даже офицеров. Последние сначала дошли до того, что практически выдали врагу своего командующего, а потом начали отступление, не имея больших шансов на успех, так как были преследуемы кавалерийскими силами, бесконечно более многочисленными и мобильными, чем их собственные[13].

Даже если не признавать за битвой при Каррах какого-либо эпохального значения, представляется очевидным, что это событие сигнализировало решительный поворот во внешней политике Рима, вынужденного изменить свое отношение к восточному соседу. Карры стали прежде всего идеологическим поражением римлян, поскольку после произошедшей катастрофы они должны были принять к сведению, что в мире существует неустранимая альтернатива их власти. На пути римской экспансии возник не только политический, но и мировоззренческий барьер: парфяне, объявив себя наследниками древней ахеменидской империи, открыто стремились отвоевать исторические