Личный помощник, ледяного ректора - Анастасия Смирнова

казалось чужим и тяжелым. Подойдя к умывальнику, я взяла увесистый кувшин из белого фаянса и наклонила его над тазом. Струя ледяной воды с плеском ударила о дно, разлетаясь мириадами прохладных брызг. Зачерпнув воду ладонями, я прижала их к лицу.

​Вдох. Резкий выдох.

​Кожа мгновенно отозвалась покалыванием. Я выпрямилась; капли стекали по ключицам, оставляя влажные дорожки на ткани ночной сорочки. Взяв льняное полотенце, я растирала щеки, пока они не запылали. Теперь — форма.

​Облачение в академическое платье всегда напоминало священнодействие. Я продела руки в узкие рукава, чувствуя, как плотная шерстяная ткань облегает плечи. Пальцы занялись пуговицами — маленькими, обтянутыми шелком шариками, которые никак не хотели попадать в тугие петли.

​Первая — у горла. Пальцы дрожат, соскальзывают.

Вторая — чуть ниже. Ткань натягивается на груди.

Третья... и так до самого пояса.

​Затем — корсет. Я затянула шнуровку: позвоночник невольно выпрямился, а дыхание стало более поверхностным. Поверх платья лег форменный фартук — символ моего временного рабства. Я поправила воротничок перед зеркалом, пригладила волосы гребнем и глубоко вздохнула. В воздухе всё еще витал аромат лаванды от подушки, но я мысленно уже настраивалась на запах кедра и старого пергамента.

​В 6:40 я стояла на кухне общежития, зажав в одной руке медную джезву с длинной ручкой, а в другой — термометр с магической шкалой.

​Джезва опустилась на раскаленную плиту. Медь начала медленно менять оттенок под воздействием жара. Я высыпала внутрь две ложки мелко смолотых зерен — черных, лоснящихся от масел, — и залила их водой. Тонкий аромат поплыл по кухне, пока я помешивала напиток серебряной ложечкой, описывая вязкие круги.

​Вверх-вниз. По часовой стрелке.

​Когда на поверхности начала подниматься густая золотистая пена, я достала из кармана маленький флакон с эссенцией горного корня. Стекло было теплым от контакта с моим телом. Вытащив притертую пробку, я затаила дыхание и отмерила ровно одну каплю. Она упала в центр джезвы, моментально растворяясь и выпуская облачко терпкого, почти хвойного запаха.

​Термометр показал 89°C. Еще секунда... 90°C.

​Я резко сняла джезву с огня. Металл ручки слегка обжег ладонь сквозь прихватку, но я даже не поморщилась. Перелив кофе в фарфоровую чашку с тонким золотым ободком, накрыла её блюдцем, чтобы сохранить температуру.

​Коридоры Академии в этот час были пустынны и залиты серым призрачным светом. Мои каблуки выбивали четкий ритм по камню: цок-цок-цок. Поднос в руках подрагивал, фарфор едва слышно звякал о металл. Я шла, концентрируясь на равновесии и глядя, как пар от чашки завивается в причудливые спирали.

​Вот и она — дверь с грифонами.

​Я остановилась ровно в 6:59. Свободная рука поднялась, согнувшись в локте. Костяшки пальцев коснулись тяжелого дерева. Три коротких, уверенных удара.

​— Войдите, — донесся изнутри голос, от которого по позвоночнику пробежал табун мурашек.

​Я нажала на ручку плечом, балансируя подносом. Дверь открылась плавно, словно ждала меня. Ректор Эсмен сидел за столом, заваленным свитками. На нем был строгий черный сюртук, застегнутый на все пуговицы — полная противоположность ночному беспорядку.

​Подойдя ближе, я ощутила, как шаги стали мягче из-за толстого ковра. Осторожно опустила поднос на край столешницы и за блюдце придвинула чашку к нему.

​— Ваш кофе, господин ректор. Девяносто градусов. Горный корень. Без сахара.

​Эсмен не поднял глаз сразу. Он закончил писать какую-то фразу, перо скрипнуло по пергаменту в последний раз и замерло. Ректор отложил его в сторону, и я заметила на его среднем пальце след от чернил — крошечное пятнышко, которое делало этого идеального мужчину странно уязвимым.

​Он взял чашку. Длинные сильные пальцы сомкнулись вокруг фарфора. Эсмен поднес кофе к губам, вдохнул аромат и сделал глоток. Я замерла, считая удары собственного сердца. Раз... два... три...

​— На полградуса выше нужного, Вейнар, — негромко произнес он, наконец поднимая на меня ледяной взор. — Но для первого раза... сносно. Приступайте к корреспонденции. Левая стопка — счета. Правая — жалобы адептов. Постарайтесь не залить их слезами раскаяния.

​Он указал на маленький столик в углу, а я почувствовала, как внутри вместо страха начинает закипать самое настоящее, чистое упрямство. Сносно? Я полночи репетировала эту каплю корня!

​Сделав церемонный книксен так, что ткань юбки зашуршала по ногам, я направилась к рабочему месту. Игра началась.

​Крошечный секретер теперь официально считался моей территорией. Деревянная спинка стула оказалась жесткой, заставляя держать осанку идеально ровно. Перед глазами высилась гора пергаментов. Я потянулась к левой стопке. Пальцы коснулись верхнего свитка — шершавого, пахнущего сургучом.

​Хруст.

​Я аккуратно взломала печать с гербом поставщика магических кристаллов. Глаза забегали по строчкам, выискивая цифры, в то время как за спиной раздавался мерный шелест: ректор переворачивал страницы своего фолианта. Каждый раз, когда бумага в его руках шуршала, у меня по коже пробегал холодок.

​Прошло больше часа. В кабинете воцарилась та самая звенящая тишина, в которой слышно даже, как оседает пыль в солнечных лучах. Я сосредоточенно сортировала счета, откладывая их в аккуратную веерную папку. Движения стали механическими: взять свиток, развернуть, прочесть, сделать пометку карандашом, отложить.

​Внезапно тяжелые напольные часы из темного ореха в углу глухо щелкнули. Маятник, сверкающий золотом, качнулся, и раздался первый удар. Затем второй.

Глава 3. Аромат чернил и тайные смыслы.

Лекция тянулась бесконечно. Звук мела о доску — скрип-царап — ввинчивался в сознание, заставляя меня методично вырисовывать на полях тетради сложные геометрические узоры. Когда, наконец, колокол на башне пробил окончание занятий, издав тяжелый, вибрирующий гул, я вскочила первой.

​Пальцы лихорадочно схватили учебник «Высшие алхимические связи». Переплет из толстой кожи нагрелся от моих ладоней. Я сунула его в сумку, услышав глухой стук, когда книга приземлилась на дно, и, не дожидаясь Миру, выскользнула из аудитории.

​Возвращение к кабинету ректора ощущалось как добровольное вхождение в клетку к хищнику. Я шла по длинному коридору, где солнечные лучи падали на пол косыми золотыми столбами, в которых медленно танцевали пылинки. Мои каблуки снова выстукивали ритм: тук-тук, тук-тук. С каждым шагом дыхание становилось всё более поверхностным.

​Я остановилась перед дверью. Грифон на ручке, казалось, насмешливо щурился. Поправив складку на переднике, я провела ладонями по бедрам, разглаживая невидимые неровности ткани, и постучала.

​— Входите.

​Я нажала на ручку. Металл отозвался привычным холодным сопротивлением. Дверь открылась с легким вздохом петель.

​В кабинете ничего не изменилось, но воздух казался наэлектризованным. Эсмен стоял у окна, заложив руки за спину. Его высокий силуэт четко выделялся на фоне светлого проема. Свет подчеркивал