Ателье на Петроградской для опального дракона - Камелия Найт

Он оставил его там, чтобы вода не натекла на доски. Поднимает одной рукой, приносит к столу — и меня ещё до расстёгнутой молнии накрывает запахом старой гари.

— Сергей велел взять её с собой. После расследования вернули. Я забрал вместе с остальными вещами и с тех пор не открывал.

Молния идёт туго. Роман дёргает её вниз, и из чехла вываливается кусок почерневшего рукава.

Я видела испорченную одежду сотни раз. Порезанные пальто, залитые вином платья, куртки, которые снимали с человека врачи. Но эту вещь хочется немедленно закрыть. На спине лежит въевшаяся копоть, бок рассечён почти до пояса, обгоревший край слипся в твёрдую корку. Роман смотрит на неё без движения. Лишь дышит тяжелее.

— Ремонтировать её не нужно, — быстро говорит Роман.

— Я понимаю. Только посмотрю крой. Можно?

Он кивает.

Перекладываю куртку на стол осторожнее, чем вчерашнее шёлковое платье. Вот широкий кусок под лопатками. Вот вставка у проймы. Здесь оставляли место, чтобы рукав не въедался в подмышку, если у дракона раздавались плечи. Я помню, сколько раз переделывала эту часть. И строчку у воротника помню — Тамара ругалась на неё, пока не увидела готовую посадку.

Мой крой. Моя работа. Только внутри что-то чужое.

Из разорванного бока торчит серый лоскут. Провожу по нему подушечкой пальца, тру между большим и указательным. Слишком шершавый. После воды и жара хорошая ткань так не дубеет.

— Что? — сразу спрашивает Роман.

— Пока не знаю.

У окна света больше. Я подношу край к стеклу и сгибаю. Нить ломается с тихим сухим щелчком. Та, которую мы утвердили для первых курток, даже обгоревшая пружинила в пальцах. А здесь ещё и рисунок нитей мельче. Можно не заметить, если каждый день не резал оба материала на одном столе.

В животе неприятно тянет.

— Здесь ярлык, — говорю я и разворачиваю рассечённый бок.

Под копотью проступают серые буквы.

АТЕЛЬЕ БЕЛЯЕВА.

Моя бывшая фамилия.

Я сама когда-то придумала размер этой этикетки и выбрала для неё шрифт. Теперь она пришита к форме, сделанной по моим лекалам уже после моего ухода. К форме с чужой тканью внутри.

Роман нависает над столом.

— Вы знаете, что это?

Я смотрю на обгоревшую куртку, потом на его неподвижное левое плечо.

— Знаю только одно. Этого материала в вашей форме быть не должно.

Глава 2. Где вам больно

— Что значит «не должно»?

Роман не повышает голоса, но тесная мастерская словно становится ещё меньше. Он стоит по другую сторону стола, упираясь правой ладонью в край. Между нами лежит куртка, почерневшая от огня. Теперь я уже не могу сделать вид, будто просто заметила кривой шов.

— Значит, я выбирала другой внутренний материал, когда разрабатывала первую форму, — отвечаю я. — Я ушла из ателье до того, как сшили эту партию. Вдруг позже утвердили замену, о которой я ничего не знаю.

— А если не утвердили?

Мне хочется сказать: тогда всё очень плохо. Только пока у меня в руках обгоревший край и собственная память. Этого недостаточно, чтобы обвинять бывшего мужа, поставщика или весь город.

— Сначала я проверю старые записи. Куртку пока не трогаю. Вы можете забрать её или оставить в закрытом чехле.

Роман смотрит на этикетку. В его лице ничего не меняется, только пальцы сильнее сжимают столешницу.

— Оставлю. Завтра во сколько?

— В десять.

Он надевает своё неудобное пальто. На этот раз позволяет мне отвести подкладку от чешуи, однако благодарности не произносит. Через минуту дверь закрывается, колокольчик над ней жалобно звякает, а я остаюсь одна рядом с вещью, которая пахнет чужой смертью.

Ночью я почти не сплю.

Сначала убеждаю себя, что ошиблась. Потом вспоминаю шероховатую нить, слишком жёсткий сгиб и почерк мастерицы на этикетке. Эту работу выполняли в нашем ателье. Уже без меня, но по выкройке, которую когда-то начертила я.

К утру голова тяжёлая, в висках стучит. Я открываю мастерскую раньше обычного, завариваю крепкий чай и убираю со стола всё лишнее. Парадное пальто Романа висит на широкой вешалке. Рабочая куртка заперта в шкафу вместе с чехлом. Я не имею права отрезать от неё ни нитки без разрешения.

Ровно в десять колокольчик над дверью звенит.

Роман входит без приветствия, стряхивает воду с волос и ставит у стены мокрый зонт. Сегодня на нём простой тёмный пиджак, расстёгнутый на груди. Он тоже сидит плохо. Левая пола уходит вверх, а воротник касается чешуи на шее.

— Доброе утро, — подчёркнуто говорю я.

— Доброе.

Хоть что-то.

Я показываю на ширму.

— Оставьте рубашку и брюки. Пиджак снимите. Сначала проверим движения, потом наденете пальто.

Он скрывается за тканью. Слышен шорох одежды, тяжёлый выдох, глухой стук пуговицы о пол. Я не двигаюсь помогать. Вчера он ясно дал понять, где проходит граница.

Через несколько минут Роман выходит. Рубашка на спине натянута сильнее, чем мне показалось. Под тонкой тканью проступают края чешуи. Она идёт от левой лопатки вверх и захватывает бок шеи. Несколько пластин появились на предплечье. Значит, изменение затрагивает всю повреждённую сторону.

— Встаньте к зеркалу. Ноги свободно, плечи не выравнивайте специально.

— Я их не выравниваю.

— Тем лучше. Поднимите правую руку.

Он выполняет просьбу легко. Я отмечаю высоту, смотрю, как движется лопатка, где поднимается край рубашки.

— Теперь левую.

Роман поднимает локоть до уровня пояса и останавливается. На виске выступает тонкая жилка.

— Ещё немного можете?

Он дёргает плечом. Лицо резко белеет, на шее проступают новые тёмные пластины.

— Всё. Опускайте.

— Мне нужно показать движение.

— Вы показали.

— Не до конца.

Я откладываю ленту.

— А до конца оно поднимается?

Молчание отвечает раньше него.

Роман снова пробует. Левая кисть сжимается, ногти темнеют и заостряются. Ткань рубашки трещит возле лопатки.

— Прекратите! — Я перехватываю его правое предплечье. — Вы сейчас порвёте себе кожу.

Он замирает так резко, что я тоже задерживаю дыхание. Под моей ладонью горячая, напряжённая мышца. Роман смотрит сначала на мои пальцы, потом мне в лицо.

Я отпускаю его.

— Я могу помочь опустить руку и снять рубашку. Могу просто отвернуться. Как вам удобнее?

— Не надо обращаться со мной как с калекой.

Слова бьют неожиданно больно. Я весь час стараюсь не давить, не жалеть, не задавать вопросов, а он всё равно видит во мне очередного человека, который считает его сломанным.

— Я обращаюсь с вами как с клиентом, который пришёл за одеждой, — отвечаю я. — Чтобы её сшить, мне нужно знать, где вам больно.

— Везде нормально.

— Вы побелели.

— Я сказал, нормально.

Он рывком тянет рубашку вниз, прикрывая чешую. Движение снова отдаётся болью: дыхание