Ателье на Петроградской для опального дракона - Камелия Найт

них отдельно записано: ткань испытывают сухой, после воды и после сильного нагрева. Готовую вещь проверяют на человеке, которому предстоит её носить. Если дракон говорит, что край режет чешую или рукав мешает движению, это считается причиной остановить приёмку, а не капризом.

Я провожу первую примерку и уже через пять минут ругаюсь.

— Этот рукав придётся переделывать.

Никитин вздыхает.

— Лаборатория дала идеальный результат.

— Лаборатория не носит рукава. Поднимите руку, Денис.

Денис поднимает левую до груди. После прошлогодней травмы движение восстановилось почти полностью, но при сильной нагрузке пальцы иногда слабеют. Новая куртка не учитывает, что на его правом плече чешуя выходит выше.

— Здесь тянет, — говорит он и касается проймы.

— Я вижу. Шов перенесём ниже.

— До пятницы успеете?

— Если Никитин перестанет защищать идеальный результат лаборатории.

— Я защищаю график, — бурчит тот.

Куртка получает красную бирку и остаётся у меня. Никто не предлагает выдать её на один выезд. Денис надевает старый проверенный комплект и уезжает в службу.

После обеда приходит производитель. Мы вместе разбираем рукав, меняем лекало для следующих размеров. Моя фамилия стоит в заключении рядом с подписью лаборатории и службы. Это уже не спрятанная работа под чужой вывеской. И всё же я остаюсь одним из людей, которые отвечают за вещь. Ошибку может заметить мастер, спасатель, Никитин или врач. Так надёжнее.

В четыре часа Лида заглядывает в раскройную.

— Там парень из службы. Без записи. Очень нервный.

— Пусть входит.

Молодой дракон появляется в дверях и сразу останавливается. Высокий, широкоплечий, в слишком большой обычной куртке. Рукава закрывают костяшки, зато ворот всё равно натянут. На шее видны светлые полосы новой чешуи.

— Мне сказали, вы можете… — начинает он и замолкает.

— Что именно?

— Когда плечи становятся…

Он пытается показать руками, но краснеет ещё сильнее.

— Шире? — подсказываю я.

— Да.

— Могу. Снимайте куртку.

Парень замирает. Я узнаю это движение. Сейчас он откажется, сделает вид, что передумал, или начнёт извиняться за тело, для которого кто-то не сумел сшить нормальную одежду.

— Здесь примерочная, — говорю я. — Лида поможет повесить вещи. Когда будете готовы, покажете, где жмёт.

Он уходит за ширму. Возвращается в простой футболке, слишком тугой на плечах. Держит руки у тела и старается не поворачиваться спиной.

— Как вас зовут?

— Егор.

— Я Вера. Поднимите руки настолько, насколько удобно.

Егор поднимает. Светлая чешуя проступает по предплечьям, плечи становятся шире. Футболка впивается под мышками.

— Вот здесь, — говорит он почти шёпотом.

— Вижу. Ещё где-нибудь?

— На спине. Когда чешуя выше, шов цепляется.

Я прошу повернуться. Не трогаю без предупреждения. Сначала показываю, где пройдёт лента, потом снимаю мерки. Егор постепенно перестаёт втягивать голову в плечи. Начинает сам объяснять, как меняется тело во время работы и почему стандартные куртки всё время ползут вверх.

— Первую примерку сделаем через четыре дня, — говорю я. — На ней придётся снова показать полный объём движения.

— Мне сказали, вы не откажете.

— Кто сказал?

— Аверин. Он у нас ведёт занятия.

Колокольчик над дверью звякает именно в этот момент.

Роман входит с закрытым зонтом и пакетом еды. Замечает Егора у зеркала, сантиметровую ленту на моей шее и новую карточку заказа.

— Ещё один? — спрашивает он.

— Ещё один.

Егор вытягивается.

— Роман… господин Аверин…

Мы с Романом одновременно смотрим на него.

— Какой ещё господин? — спрашивает муж.

— Простите. Роман…

— Аверин — на занятиях. Здесь я принёс жене обед.

Егор краснеет так сильно, что чешуя на шее становится почти незаметной. Я прячу улыбку и отдаю ему карточку с датой примерки.

— До понедельника. Куртку можете забрать, мерки сняты.

Он одевается за ширмой, благодарит и уходит. Уже у двери оборачивается на вывеску, словно запоминает адрес.

Роман ставит еду на стол.

— Откуда он узнал про меня? — спрашиваю я.

— Среди молодых давно ходит байка. Если стандартная куртка давит, на Петроградской есть мастерская, где никто не спрашивает, что с твоим телом не так.

— Ты его прислал?

— Он на занятии всё время одёргивал куртку. Я спросил почему.

— И сколько ещё придёт?

— Не считал. Кажется, один уже записался на следующую неделю.

Я качаю головой, открываю пакет. Роман принёс пироги и чай в большом термосе. Мы едим прямо за раскройным столом, между лекалами и красной биркой на новом рукаве. За окнами идёт дождь. Люди торопятся по мокрому тротуару, в службе готовятся к следующему выезду, а над дверью светится моё имя.

Роман неловко поворачивает левое плечо и тут же кладёт руку на стол. Я ничего не спрашиваю: врач уже ответил, Сергей знает, нагрузку отменили. Вместо этого подвигаю к нему последний пирог. Он делит его пополам.

Я не получила обратно годы под чужой вывеской. Роман не получил прежнюю силу. Но у нас есть эта мастерская, его ученики, моя работа, боль, о которой теперь говорят вслух, и завтра, которое никто из нас больше не пытается прожить в одиночку.

Наверное, счастливый конец — не когда ничего больше не болит, а когда тебе наконец есть с кем и ради чего жить дальше.